В другое время я бы, наверное, улыбнулась. Но ночь уже поднималась за окнами. В дворцовых коридорах стихали шаги, лампы становились ярче, тени — длиннее. И чем тише делалось вокруг, тем сильнее я чувствовала: этот мир ночью не спит. Он просто перестаёт притворяться безопасным.

Сену задремал ближе к полуночи.

Сат-Исет устроилась у его ног. Меру сидела у стены с чистыми тканями на коленях. Хепу ушёл за новым отваром, недовольно приказав мне не «трогать царевича без нужды», будто я весь день делала это ради развлечения.

Я стояла у окна и смотрела на тёмный двор.

Отсюда не было видно священного озера, но я знала: оно рядом. Вода ждала. Не сегодня — значит, через семь дней. Или раньше, если Сену станет хуже.

Я потерла запястья. Повязки уже сменили дважды, но следы верёвки всё равно горели.

— Неферет-Айя.

Я обернулась.

Раэм стоял в дверях.

Не в полном золоте, как в тронном зале. Без короны. Без тяжёлого нагрудника. В простой белой одежде, с широким золотым браслетом на предплечье и знаком солнца у горла. Но даже так комната будто стала меньше.

Меру тут же опустилась на колени. Сат-Исет вскочила, низко склонив голову. Кахем выпрямился у стены.

Я не поклонилась.

Не из дерзости. Просто на секунду забыла, что должна.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

Но ничего не сказал.

Его взгляд прошёл мимо меня — к ложу.

Сену спал, свернувшись на боку. Лицо маленькое, бледное, ресницы дрожат. Рука поверх одеяла сжата в кулак.

Фараон не вошёл дальше порога.

Он остановился там, где кончался свет от коридорной лампы.

— Как он?

— Дышит ровнее, — сказала я. — Жар пока не спадает. Приступов после полудня не было.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем утром.

Он принял ответ молча.

Я ждала, что он подойдёт к сыну.

Он не подошёл.

Смотрел на него издалека, как на священную статую, к которой нельзя прикасаться без ритуала. Или как на рану, которую страшно задеть, потому что снова хлынет кровь.

Сену тихо всхлипнул во сне.

Раэм едва заметно напрягся.

Но остался у двери.

И почему-то именно это меня разозлило.

Не его приговор. Не холодный взгляд. Не «если он умрёт — тебя утопят». Всё это было страшно, но понятно. А вот это — отец, стоящий в трёх шагах от больного ребёнка и не решающийся сесть рядом, — я выдержать не смогла.

— Вы можете подойти.

Комната застыла.

Кахем медленно повернул голову ко мне. Меру даже дышать перестала.

Раэм посмотрел на меня.

— Мне не требуется разрешение.

— Тогда тем более.

Сат-Исет закрыла глаза, будто решила заранее помолиться за мою душу.

Раэм сделал шаг.

Один.

И снова остановился.

— Он спит.

— Дети чувствуют, когда рядом свои.

— Он не должен просыпаться.

— Он и не проснётся, если вы не будете стоять у двери так, будто пришли объявить новый приговор.

Тишина стала острой.

Кахем тихо произнёс:

— Госпожа…

Предупреждение.

Я услышала. Но было поздно.

Раэм медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. В этом дворце мне об этом напоминают каждые десять шагов.

— Тогда говори осторожнее.

— А вы подойдите ближе.

Его лицо не изменилось. Вообще. Но в глазах стало темнее.

— У тебя нет права учить меня.

— Как фараона — нет. Как отца — не знаю.

Это прозвучало слишком резко.

Я сама это поняла.

Но перед глазами стоял не он. Сену. Маленькая рука, тянущаяся во сне к пустоте. И другой мальчик из моей прошлой жизни, чья мать успела только спросить: «Он понял, что я была рядом?»

Раэм шагнул ко мне.

Медленно.

Кахем напрягся, но не вмешался.

— Ты думаешь, одно спасённое дыхание дало тебе право говорить о моём сыне?

— Нет.

— Тогда?

— Я думаю, что смерть одного ребёнка не должна превращать второго в жертву вашего страха.

Слова сорвались сами.

И ударили точно.

Я увидела это не по лицу — лицо осталось каменным. По руке. Пальцы Раэма дрогнули и сжались, будто он удержал себя от удара. Или от чего-то хуже — от правды.

Сат-Исет тихо всхлипнула.

Меру опустила голову почти до пола.

Я вдруг поняла, что зашла слишком далеко.

Этот человек мог приказать вывести меня немедленно. Мог отменить отсрочку. Мог решить, что я опасна не только для Сену, но и для него самого.

Но Раэм молчал.

Потом сказал очень тихо:

— Ты не знала Иари.

В этом голосе не было угрозы.

Только боль.

И от этого мне стало стыдно.

— Нет, — сказала я. — Не знала.

— Тогда не говори о том, чего не понимаешь.