Сначала — запах. Сладкий, густой, почти липкий: лотос, масло, мёд, нагретые ткани. Потом — свет. Он был мягче, чем в тронных залах, просеянный через тонкие занавеси. Потом — вода в неглубоких бассейнах, лепестки на поверхности, узкие дорожки, белые колонны, женские силуэты за полупрозрачными тканями.
Красиво.
И страшно.
В тронном зале власть давила золотом и копьями. Здесь — взглядом, молчанием, поворотом головы.
Женщины смотрели на меня из-за занавесей. Кто-то прятал улыбку. Кто-то делал знак от скверны. Одна совсем юная девушка уронила поднос с гранатами, когда я повернула к ней лицо.
Меру шла почти вплотную ко мне. Я чувствовала, как она дрожит.
— Не бойся, — сказала я тихо.
— Я не за себя, госпожа.
Вот как.
Меня провели в сад.
Сад Ночных Лотосов даже днём казался сумеречным. Высокие стены закрывали его от прямого солнца. В узком бассейне плавали тёмные листья, над водой поднимались бледные цветы. В тени сидела Хенут-Небет.
Великая жена не поднялась.
Ей и не нужно было.
Она была в белом и золоте, безупречная, спокойная. На запястьях тонкие браслеты, на шее широкий воротник с синими камнями. Возле неё стояли две служанки. У одной на руке я заметила синюю ленту с вышитым золотым глазом.
Я запомнила.
Хенут указала на место напротив.
— Сядь, Неферет-Айя.
Чужое имя снова отозвалось внутри неприятным уколом.
Я села.
Кахем остался у входа в сад. Меру — позади меня. Служанка с синей лентой наливала напиток в тонкие чаши. От жидкости пахло лотосом и чем-то горьким.
— Ты плохо выглядишь, — сказала Хенут.
— Трудная ночь.
— Убийцам часто тяжело спится перед водой.
Я взяла чашу, но пить не стала.
— А матерям?
В саду стало тихо.
Меру за моей спиной перестала дышать.
Хенут посмотрела на меня.
Вчера в тронном зале она была ледяной. Сейчас — ещё спокойнее. Но именно это спокойствие было опасным. В её глазах не было вспышки гнева. Только холодный расчёт: куда ударить, чтобы больнее.
— Ты стала смелее после отсрочки.
— Нет. Просто поняла, что молчание всё равно не спасает.
— Молчание спасает чаще, чем правда.
— Не детей.
Её пальцы на чаше чуть сжались.
Почти незаметно.
— Не произноси это слово рядом со мной так, будто оно тебе принадлежит.
Я поставила чашу на столик.
— Какое?
— Дети.
Ветер шевельнул лотосы на воде.
Я смотрела на неё и впервые по-настоящему видела не Великую жену. Не опасную красавицу. Не женщину, которая хочет моей смерти.
Мать.
Или ту, у кого забрали ребёнка настолько жестоко, что ей понадобился виновный, чтобы не сойти с ума.
— Иари был вашим сыном? — спросила я.
Хенут улыбнулась.
Очень медленно.
— Как любопытно. Вчера ты не помнила своего преступления. Сегодня — не помнишь, чьего ребёнка убила.
— Я не убивала его.
— Разумеется. — Она чуть наклонила голову. — Ты никогда ничего не делала прямо. В этом и была твоя прелесть.
Слово «прелесть» прозвучало как «грязь».
Я заставила себя не отвести взгляд.
— Что вы хотите от меня?
— Посмотреть.
— На что?
— Осталась ли ты прежней.
Служанка с синей лентой поставила перед Хенут блюдо с тонкими ломтями фруктов и отступила. Её рука дрожала. Лента на запястье была чистая, новая, с вышитым глазом из золотой нити.
Я снова посмотрела на неё.
Хенут заметила.
— Нравится?
— Лента?
— Цвет. Синий защищает царскую кровь.
— От чего?
— От дурного глаза. От зависти. От женщин, которые хотят большего, чем им дали.
— И защищает?
— Нет, — сказала Хенут. — Как видишь, нет.
Она взяла ломтик граната, но не съела.
— На похоронах Иари ты улыбалась.
Я молчала.
Внутри что-то дёрнулось. Не моё. Чужое. Лёгкое жжение под рёбрами, как от старой пощёчины.
— Я этого не помню.
— Удобно.
— Да. Очень удобно проснуться с чужой виной и приговором на шее.
Её глаза чуть сузились.
— Чужой?
Ошибка.
Я почувствовала, как Меру за моей спиной сжала ткань моего платья.
— Виной, которую мне приписывают, — поправилась я.
Хенут поставила чашу.
— Неферет-Айя, ты всегда была умнее. Раньше твоя ложь была тоньше.
— Возможно, я устала.
— От чего?
Я посмотрела прямо на неё.
— От смерти.
Хенут не ответила сразу.
В саду капала вода. Где-то за стеной рассмеялась женщина, но смех быстро оборвался.