Меру не сразу поняла.
Потом быстро спрятала руку в складках ткани.
— Нет, госпожа.
Ложь.
Я слишком долго работала с родителями, которые пытались улыбаться у детской койки. С детьми, которые говорили «не болит», когда болело. С коллегами, которые уверяли «я в порядке» после ночи с тремя смертями.
Ложь меняла дыхание.
— Я не накажу тебя.
— Сегодня нет.
Сказано тихо. Без вызова. Просто как факт.
И от этого стало хуже.
Я посмотрела в зеркало. Женщина оттуда смотрела спокойно, почти холодно. Красивое лицо. Лицо, которому не верили. Лицо, которого боялись. Лицо, способное приказать высечь девочку за холодное масло.
— Меру, почему Иари приходил в мои покои?
Руки девушки замерли.
— Я не знаю.
— Ты видела его.
— Один раз.
— Что он держал?
— Не знаю.
— Ты говорила, что что-то маленькое.
Меру побледнела.
— Я не должна была говорить.
— Теперь уже сказала.
Она посмотрела на дверь. Потом на окно. Потом на меня.
— Он держал лодочку.
— Игрушку?
— Маленькую. Деревянную. У него была такая. Царевич сам красил её синей краской. Говорил, что это ладья для путешествий.
— Он часто ко мне приходил?
— Я не знаю.
— Меру.
— Я правда не знаю, госпожа. Дом Лотоса большой. Дети не должны ходить туда без наставника. Если царевич был у вас, значит… значит, кто-то позволил. Или не заметил.
Или он пришёл тайком.
Восьмилетний мальчик, которого все теперь называли наследником, приходил к женщине, обвинённой в его убийстве. Не плакал. Не выглядел испуганным. Держал лодочку.
Зачем?
Я встала и медленно обошла комнату.
Покои были почти пустыми. Слишком пустыми для женщины, которая, по словам Меру, любила золото, ткани, масло, власть. Меня лишили украшений, сундуков, писем, наверное, всего, что могло принадлежать Неферет-Айе.
Но не всего.
Вещи умеют прятаться.
Я осмотрела столик, ножки ложа, внутреннюю сторону сундука. Меру наблюдала с растущим ужасом.
— Что вы ищете?
— Не знаю.
— Госпожа, если стража решит, что вы ищете оружие…
— Связанными руками было бы удобнее, да.
Она не улыбнулась.
Я опустилась на колени у ложа. Резное дерево было тёмным, гладким от масла. У изголовья — лотосы, солнечные диски, тонкие линии воды. Красиво. Слишком красиво.
Я провела пальцами по внутренней стороне рамы.
Ничего.
Ещё раз.
На третьем движении ноготь зацепился.
Я замерла.
— Лампу ближе.
Меру не двигалась.
— Меру, лампу.
Она подчинилась.
Свет дрогнул над деревом. Сначала я увидела только царапины. Неровные, грубые, будто кто-то вырезал их в темноте, торопясь, ломая ногти или шпильку.
Не узор.
Знаки.
Я не умела читать местную письменность. Но тело, кажется, умело. Или память Неферет-Айи сохранила достаточно.
Голова заболела сразу, резко. Перед глазами потемнело.
Я коснулась первого знака.
Внутри вспыхнуло: дым. Детский кашель. Синяя краска на пальцах. Чей-то шёпот: «Не здесь».
Я отдёрнула руку.
— Госпожа?
— Тихо.
Я снова посмотрела на знаки.
Они складывались медленно. Не в слова моего языка — в смысл. Как будто я не читала, а вспоминала.
Не.
Второй знак.
Яд.
Третий.
Имя.
У меня пересохло во рту.
— Что там? — прошептала Меру.
Я провела пальцами по царапинам ещё раз.
Дерево было шероховатым. В одном месте темнело старое пятно. Может, масло. Может, кровь из сорванного ногтя.
Неферет-Айя оставила это сама.
Не на видном месте. Не для суда. Не для фараона. Для себя? Для того, кто будет искать? Для меня?
Я медленно произнесла:
— Не яд. Имя.
Меру отступила так резко, что чуть не уронила лампу.
— Нельзя, — выдохнула она.
— Что нельзя?
— Такие слова. Про имя. Про царскую кровь. Если услышат…
За дверью послышались шаги.
Мы обе замерли.
Шаги прошли мимо.
Я снова посмотрела на вырезанную фразу.
Не яд.
Имя.
Весь день они говорили об отравлении. О яде. О чашах. О Неферет-Айе, которая якобы убила ребёнка.
Но Иари перед смертью говорил о зове под полом.
У Сену холодели пальцы при жаре.
Вода у его постели темнела.
И прежняя хозяйка моего тела, женщина, которую все считали чудовищем, успела выцарапать в собственной кровати предупреждение.
Я села прямо на пол.
Сердце билось быстро, но страх стал другим.
Не меньше.
Просто рядом с ним появилось направление.