Она была великолепна. Дикая, первобытная, прекрасная в своей ярости! Богиня-мать, защищающая своё потомство! В этот миг я любил её больше жизни. Больше себя. Больше всей своей проклятой империи.

— Я… Юля, успокойся! Космос, я… — я начал что-то говорить, но слова застряли в горле.

За дверью послышались тяжёлые, неспешные шаги.

Обратный отсчёт начался.

Юля тоже услышала и ее ярость сменилась мгновенной, хищной собранностью. Слёзы ещё блестели на ресницах, но рука уже сжала дубовую ножку от кровати — наше жалкое, отчаянное оружие.

Я показал Юле жестом: молчи. Вскарабкался на остов кровати, нашел крепление единственного диода, оставшегося от разобранного светильника, и выкрутил его.

Тьма накрыла нас на мгновение. Она была густой, абсолютной, пахнущая страхом и надеждой.

Я сделал три шага к двери, ощупывая в темноте заранее приготовленную ламель от спинки кровати — длинную, с острым сколом на конце. Моё сердце билось так, что, казалось, его стук слышно за дверью. Это был барабанный бой перед казнью или перед атакой.

Послышался шелест ткани. Простыни?

— Что ты делаешь? — прошипел я в темноту.

— Накинем на голову. Дезориентация, — её шёпот был хриплым, но твёрдым.

— Дезориентация, — передразнил я её с какой-то истерической нежностью. Боги, эта женщина убьёт меня раньше, чем это сделает моя жена. Безумная, прекрасная, непобедимая. Моя. Будет моей .

Скрип старого замка. Дверь отворилась, и полоса жёлтого света из коридора врезалась в нашу тьму, освещая пыль, летающую в воздухе.

— Госпожа, — пробасил знакомый голос одноглазого кхарца.

И в этот миг Юля, моя маленькая, беременная, обессиленная воительница, с диким визгом выскочила из темноты и накинула простыню на голову вошедшему.

Разум отключился. Остался только инстинкт, ярость и ослепляющая необходимость защитить её.

Я не думал, не рассчитывал. Я просто с рёвом, в котором смешались годы унижения, часы страха и вся моя запретная, безумная любовь, взмахнул тяжёлой дубовой балкой и со всей силы обрушил её на голову ничего не понимающей тени в простыне.

Богиня, дай мне сил сохранить их жизни!..

Юлия

Это была не я, не та Юля Соколова, которая боялась пауков и морщилась от резких звуков. Сейчас во мне вспыхнуло что-то первобытное. Деревянная ножка от кровати гудела в моих руках, отдаваясь болью в запястьях при каждом ударе. Я лупила по голове, по спине, по плечам того, кто был под простынёй. Не было мыслей, не было страха. Была только ярость — густая, кипящая, слепая. Ярость за украденные дни, за холод, за страх, за жизнь, которую у меня пытались отнять.

Кхарец под тканью хрипел, барахтался, пытался схватить меня. Его пальцы вцепились мне в ногу, и я заорала, ударила снова и снова, пока Энор не обрушил свою дубину, и тело под простынёй не обмякло.

За ним стоял второй. Одноглазый? Его рука тянулась к бластеру на поясе. Всё замедлилось. Я видела, как мышцы на его лице напряглись, как его единственный глаз широко открылся. Видела, как лицо Энора стало каменной маской хладнокровного убийцы. Он не размахнулся, он ткнул острым, обломанным концом ламели прямо в шею одноглазого.

Звук был… мокрым. Коротким.

И потом кровь… Тёмная, почти чёрная в тусклом свете и… горячая струя, бьющая фонтаном. Она попала на лицо Энора, залив его зелёные глаза и скулы. Брызги долетели до меня, обожгли кожу на щеке теплотой чужой жизни, уходящей в никуда.

Едкая, неудержимая тошнота подкатила к горлу. Я отвернулась, но было поздно. В глазах помутнело.

Позади убитых кхарцев стояла Силия. Её безупречный костюм, её идеальная причёска — всё это выглядело теперь как пародия. На её лице не было ярости, был животный ужас. Она смотрела на нас — голых, окровавленных, диких, как на вышедших из преисподней демонов. Её рот открылся в беззвучном крике. Потом тишину разбил пронзительный, истеричный визг. Силия развернулась и побежала прочь от нас в темноту коридора.

Мы не могли её догнать, нам мешали два ещё тёплых тела, лежащих в проёме двери. Кровь растекалась липкой лужей по полу.