— Я понимаю, — сказала я, и горечь от того, что связь вот-вот прервётся, была острее, чем от всего разговора. — А завтра? Ты позвонишь завтра?

— Это зависит от Сара, — Иль усмехнулся, и в усмешке была тень той самой ревности. — Канал его, шифры его. Я всего лишь пилот, не хакер. Попроси его, думаю, что он не откажет.

— Хорошо, — попыталась улыбнуться, но получилось криво.

— Береги себя, моя космическая. Я скоро вернусь.

Проекция дрогнула и погасла, оставив меня в полумраке чужой спальни, в запахе секса и отчаяния. Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую чужим, чистым запахом. И вдруг вспомнила фразу, сказанную на кухне: если ужин мне понравится, то будет тебе сюрприз.

Вот же жук инопланетный!

Юлия

Той ночью высказать Сару что-либо не получилось. Он бесследно испарился. Дом, такой просторный, внезапно стал давить тишиной. Утром я нашла на кухне короткое сообщение на комм-панели: «Улетел. Еда в холодильнике».

Когда Саратеш вернулся под вечер, то вёл себя как ёж — говорил колко, язвил по любому поводу, в глаза не смотрел. От него буквально исходили волны раздражения. Я списала это на усталость. Но паттерн повторился. И не раз.

Так, в этом странном, нервном ритме пролетела неделя. Я изнывала от тоски по Ильхому. Наши разговоры были редкими, краткими и зависели целиком от милости Саратеша. Он настраивал зашифрованный канал, молча указывал мне на свою спальню и исчезал. А после, когда я, с опухшими от слёз и смеха глазами, выходила, натыкалась на него в коридоре или лаборатории. И Сар неизменно был мрачен. Злость от него исходила почти осязаемо. У меня закралось подозрение, что он подслушивает. Я бесилась, но доказательств не было. Да и на каком основании я могла предъявлять претензии? Я была вечным должником: жила в его доме, ела его еду, пользовалась его защитой и технологиями. Моя зависимость была полной и унизительной. В итоге я даже в разговорах с Ильхомом стала сдержанней. Никакого больше вирта, никаких провокаций. Только тихие, скупые на подробности беседы. Как будто кто-то посторонний стоял за дверью.

Саратеш и стоял.

Завтраки стали нашим странным ритуалом. Мы сидели за одним столом, но разделённые пропастью неловкости. Спорили о мелочах — о вкусе какого-нибудь местного фрукта, о погоде, о эффективности бытовых дроидов. Цеплялись к словам, искали слабые места в аргументах друг друга. Это была единственная приемлемая форма общения, кроме молчания.

О Саре я узнавала обрывками, по крупицам. В основном говорила сама, чтобы заглушить гулкую тишину его дома. Рассказывала о Земле, о своих съёмках, о родителях. Беловолосый кхарец слушал внимательно, иногда задавал неожиданные, острые вопросы, выдававшие блестящий, аналитический ум. Но иногда Сар просто… зависал. Сидел, уставившись в одну точку, и его серые глаза с ромбовидными зрачками становились пустыми, как у мёртвой рыбы. Он уходил куда-то далеко, в такие глубины, куда мне не было хода. В такие моменты он казался самым одиноким существом во вселенной. Я его тормошила, дотрагиваясь до плеча, и он вздрагивал, возвращаясь, и тут же надевал маску раздражения.

Иногда он звал меня к себе в лабораторию. Если изначально его оборудование казалось мне хаотичным нагромождением, то теперь, присмотревшись, я увидела гениальный порядок. Всё было собрано, спаяно, запрограммировано им самим. Мониторы показывали сложнейшие схемы, 3D-модели кристаллов, потоки данных. Мой спаситель, Саратеш Алотар, оказывается, был востребованным, даже культовым изобретателем. За его патентами, доходившими до заказчиков через пять уровней анонимных посредников, охотились.

— Твоё энергополе категорически не подходит, — в очередной раз пробормотал Сар себе под нос, увлечённо изучая графики на главном экране. Он был полностью поглощён работой, и это давало мне редкую возможность смотреть на него открыто, не боясь встречного, колющего взгляда.

Я стала замечать, что делаю это слишком часто. Ловила себя на том, что разглядываю линию его сильной, по-кошачьи гибкой спины, когда он наклонялся над монитором. Следила за игрой мышц на его торсе под тонкой тканью рубашки. Находила странную, тревожную красоту в контрасте его живого, выразительного лица и холодного блеска протеза. Его феерии, в отличие от эмоциональных всполохов Гросса, горели ровным, ярким, почти машинным светом — и это тоже завораживало. Меня пугали эти мысли. Я одёргивала себя, шепча внутри: «Ты замужем. Ты любишь Ильхома». Но семя, брошенное словами первого мужа — присмотрись к нему — уже давало корни где-то в самых тёмных, запретных уголках сознания.