Но я знала… Знала, как только Энора схватят, мой приговор приведут в исполнение. Силии нужен был Энор живым — как трофей, как ключ, как объект для медленной расправы. А мне, той самой «шлюхе», что посмела разрушить её идеальный мирок, был вынесен один приговор.

Смерть.

Я толкала двери, впиваясь плечом в грубый металл, царапая пальцами по ржавым засовам. Они не поддавались. Замки были просты, но годы, ржавчина и лютый холод сварили их намертво. Каждая неудачная попытка отнимала последние крохи тепла из мышц. Чем глубже я спускалась по наклонному коридору, тем плотнее становился воздух. Он был не просто холодным. Он был густым, как сироп, наполненным запахом старого железа, пыли и чего-то сладковато-гнилостного.

Холод перестал быть просто ощущением. Он стал острой, жгучей болью. Сначала обжигало щёки и нос. Потом боль перешла в фазу обманчивого тепла, и я поняла — это плохо. Пальцы на ногах я уже не чувствовала. Они стали чужими, деревянными грузиками на концах ног. Куртка, пахнущая чужим потом и кровью, не спасала. Её грубая ткань пропускала холод, как сито. Казалось, лёд прорастает уже не снаружи, а изнутри, кристаллизуясь в венах, сковывая лёгкие, покрывая инеем сердце.

Надежда — хрупкий цветок, который я так лелеяла, замерзала и рассыпалась в ледяную пыль.

Не найдут.

Не успеют.

Не спасут.

Шёпот в голове звучал моим собственным голосом, но такой усталый, такой сломленный, что я едва узнавала его.

Я замедлилась, почти волоча ноги. Чтобы двигаться, нужно было думать о тепле. О настоящем тепле… Я закрыла глаза на секунду и… ничего.

Я медленно брела вперед, уговаривая себя двигаться. Думала о Ильхоме, о моем синеглазом адмирале, что подарил мне надежду на новую жизнь.

Вспоминала Саратеша и его обращение — Ю. Он всегда звал меня Ю, и поначалу я дико злилась. А сейчас… кажется я больше не услышу его «Ю».

Вспоминала Арриса, что за время нашего «брака» стал мне настоящим другом. Хороший мужчина, очень внимательный и заботливый… и мне так жаль, что он болен… Даримская сыпь убивает его, мучает, и без моей подпитки его матери придется искать новую жену с высоким уровнем энергии. Возможно, что она… та новая… будет относиться к нему уважительно. А еще лучше, если будет… любовь.

Как будто любовь спасает , — язвил тот самый, противный, ледяной голосок в глубине сознания.

Нет, не спасает. Любовь — не щит от бластера, не броня от холода, не ключ от закрытой двери.

Любовь… это сила другого порядка. Бестелесная, неосязаемая, она не может остановить пулю. Но она может обнять твоё сердце в последнюю секунду и сказать: «Ты не один». Она может дать достоинство, позволить встретить конец не с визгом животного страха, а с тихим: «Я любила. Меня любили. Этого достаточно».

Когда любишь… умирать проще и в тысячу раз сложнее, потому что за спиной остаётся не пустота, а целый мир, который ты оставляешь.

И где твоя надежда, Юля? Греет ли тебя эта любовь сейчас?

Смерть шла за мной по пятам не метафорически. Я чувствовала её ледяное, беззвучное дыхание. В какой-то момент я просто… замедлилась. Остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Абсолютная. Ни голосов преследователей, ни топота, даже собственное сердцебиение заглохло где-то далеко, под толщей льда. Не было страха, не было даже боли. Было пустое, безразличное принятие.

Я растворялась, становясь частью этой железной утробы, её ледяной пленницей, вечным стражем в вечной мерзлоте.

И тут тело предало меня по-новому, жестоко и окончательно.

Между ног стало горячо. Резкая, схваткообразная волна тепла… Потом колющая боль, пронзившая низ живота и бёдра, будто меня ударили изнутри раскалённым прутом.

Я опустила взгляд, с трудом отвела край окровавленной куртки.

И увидела тёмные, почти чёрные в тусклом свете струйки, стекающие по внутренней стороне бледных, синих бёдер. Они контрастировали с инеем на коже, казались неестественно тёплыми, живыми… и неумолимыми.

Этот мир… Этот жестокий, бесчеловечный, ледяной мир Кхар забирал у меня всё. Сначала свободу. Потом достоинство. Теперь — самую хрупкую, самую тайную надежду, которую я даже сама в себе до конца не признала.

— Нет… — вырвался у меня шёпот, хриплый, разбитый. — Нет, нет, нет…

Я привалилась к ближайшей двери, ища опоры, но мир окончательно поплыл. Не от обморока, а от краха, от тотального, физического и душевного крушения. И в этом падении я всей тяжестью навалилась на дверь.

Она поддалась. Но как⁈ Не со скрипом, не с грохотом. Замка я не увидела. Может, его и не было, может, он сломался…