— Спи, Ю, — Сар шептал, но не отпускал меня. Лёг рядом, его тяжелая рука лежала на моей талии, а пальцы живой руки медленно, почти неосознанно выводили на моём боку какие-то сложные, повторяющиеся узоры. — Завтра тяжёлый день. И очень радостный. Ты воссоединишься с мужем. Уверен, Гросс с ума сойдёт от счастья, когда его космическая вернётся к нему…

Голос Саратеша был тих, монотонен, абсолютно лишён эмоций. А его руки продолжали держать меня. В этом было какое-то извращённое противоречие, которое разрывало мне душу на части.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как обжигающие слёзы медленно скатываются по вискам и впитываются в ткань подушки. Не от отказа. А от понимания. Я и правда влюбилась, как идиотка. Подумала, что Сар просто раненый зверь, но в глубине души может что-то чувствовать. Однако его стены оказались выше и крепче, а раны куда глубже. Его ненависть была сильнее. Сильнее возможного чувства. Сильнее меня.

А за окном медленно и неумолимо светало. Приближалось утро, суд и возвращение к Ильхому. Возвращение к жизни, которая уже никогда не будет прежней, потому что в ней навсегда останется горький привкус этих двух недель и холод последнего, прощального прикосновения Саратеша Алотара.

Ильхом Гросс

Эти две недели стали для меня личным адом. Калейдоскоп эмоций, сменявших друг друга, разрывал меня на части, не давая опомниться.

Я скучал. Это было самое простое и самое мучительное чувство. Ночью, в пустой, слишком тихой спальне на базе «Пепла», я закрывал глаза и пытался воскресить её присутствие. Сопение под ухом, когда Юля засыпала, уткнувшись носом мне в шею. Её бесконечный, живой поток слов о Земле, о съёмках, о каких-то пустяках, которые в её устах становились целыми вселенными. Как Юля морщила нос, когда не нравилась кхарская еда. Как во сне бесцеремонно закидывала на меня ногу, словно утверждая своё право на меня и всё моё пространство.

Я представлял Юлины прикосновения. Как её тонкие пальцы впивались в мои плечи, когда я входил в неё. Как она целовала меня — нежно, жадно, с полной самоотдачей, которую ни одна кхарка никогда не могла себе позволить. Как моя космическая будила во мне не кхарца — закалённого, расчётливого солдата империи, а просто мужчину — жаждущего, уязвимого, живого. Моя жена вернула мне это чувство — быть живым .

А еще была ревность — грязная, едкая, разъедающая. К Саратешу Алотару. Он был там, с ней. Видел Юлю каждый день. Слышал её смех, ловил её редкие улыбки, наблюдал, как она хмурит брови, погружённая в свои земные мысли. Сар заботился о моей жене, обеспечивал безопасность, комфорт. Возможно, видел Юлю уязвимой, плачущей. И эта мысль жгла меня изнутри немой яростью. На месте Саратеша должен быть я!

Но каждый раз, когда эта ярость поднималась, на её пути вставала холодная, неумолимая стена рассудка. Саратеш Алотар был не просто случайным спасителем. Он был ключевой фигурой на нашей шахматной доске. Влиятельный, несмотря на статус изгоя. Богатый. Гениальный. Безумно опасный для тех, кто решится ему перечить.

Второй муж с такими данными — это щит, неприступная крепость вокруг хрупкой жизни моей космической. Ревность стихала, забиваясь в самый тёмный угол сознания, как только на кон вставало главное — жизнь Юли. Её безопасность стоила любых моих личных мук.

На наших редких, тайных встречах я замечал, как феерии на теле Саратеша горят ровным, насыщенным светом. Он не голодал. Его подпитывало близкое присутствие Юли, её энергия, от которой он, судя по всему, не отказывался. Да и не мог, такова природа. Я завидовал. По-чёрному, по-детски завидовал. Пока я существовал на крохах воспоминаний и сухих пайках энергостимуляторов, он купался в живом свете, который был для меня как воздух. И я терпел, потому что иначе не мог.

Когда я спрашивал его: «Как она?», он отвечал односложно, безэмоционально: «Живёт. Адаптируется». Но его глаза… В его холодных, серых глазах бушевал настоящий шторм. Что-то между раздражением, изумлением и тем, что я с ужасом узнавал, как зарождающуюся одержимость. Юля не оставила равнодушным даже его. Каменное сердце Саратеша Алотара дало трещину. И это одновременно пугало и давало какую-то извращённую надежду.