— Тихо, тихо, космическая моя, — он шептал, и его губы были тёплыми и отзывчивыми. — Всё кончено. Всё будет хорошо. Заседание пройдёт, и мы сразу улетим на Харту.

— Я… я… не поэтому… — заикалась, пытаясь унять истерику, но слёзы текли сами, смывая и стыд, и боль, и всё на свете.

— Знаю, — сказал Гросс просто, и в его голосе не было упрёка. Но когда я оторвалась и посмотрела в лицо мужа, в его неоново-синих глазах промелькнуло нечто сложное. Понимание. И какая-то тихая, сдержанная ярость. Не на меня. На ситуацию. На того, кто сидит в флае за нашими спинами.

Муж… Боже, что я делаю? Плачу об одном мужчине на плече другого. Как низко я пала! Как грязно!

— Прости, Иль, прости, — зашептала я, хватая его крепче, словно боялась, что он вот-вот оттолкнёт неверную, запутавшуюся женушку.

— Всё в порядке, — мой адмирал прошептал мне прямо в ухо, и его губы коснулись мочки. — Но нам нужно идти. Заседание уже началось.

Ильхом аккуратно вытер мне лицо большим пальцем, взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. В его взгляде была нежность и решимость. Он кинул последний, быстрый взгляд на темный силуэт флая Саратеша, стоящий в глубине ангара, и мягко развернул меня.

— Что будет на суде? — спросила я, пока мы шли по узкому, тускло освещённому коридору. Мой голос всё ещё дрожал и был сиплым после слез.

— Просто доверься мне и кивай, хорошо? — Иль сказал это с лёгкой, почти хитрой улыбкой. Его глаза горели не яростью, а… предвкушением. Каким-то опасным, захватывающим дух предвкушением. — Мы устроим сегодня маленькую революцию. И я не уверен, что ты сможешь продержаться весь суд, это затянется. Не хочу, чтобы ты пострадала из-за энергообмена.

Его тон заставил меня на мгновение забыть о боли. Я слабо улыбнулась.

— А как же я? Я же жена и должна всё знать и быть главной! — попыталась подтрунивать я, чувствуя, как по привычке цепляюсь за нашу старую игру. — Я хочу остаться на весь суд! Разве ты не кхарец?

— Увы, от кхарца во мне осталась одна оболочка, космическая, — он хитро прищурился, и в его улыбке появилось что-то коварное, почти озорное. — Моя жена-землянка, видимо, покусала меня. Сегодня решаю я. Ты подчиняешься. Киваешь и сидишь в тени. И как почувствуешь себя плохо, скажи. Поняла?

— Хочешь устроить спектакль? — выгнула я бровь, чувствуя, как по телу разливается знакомое, почти забытое за эти недели тепло — тепло его уверенности.

— Хочу выбить нам больше свободы, Юля, — ответил Гросс серьёзно, и в его глазах не было и тени шутки.

Мы подошли к высокой, резной двери из тёмного дерева. Ильхом остановился, взял мою руку и осторожно надел на запястье комм. Ремешок защёлкнулся с тихим, но звучным щелчком. Устройство ожило, на его поверхности пробежали голубые огоньки. Я снова была «жива». Легальна.

Перед тем как толкнуть дверь, я потянула мужа за руку. Он обернулся.

— Я люблю тебя, — выдохнула с облегчением. Это была правда. Самая главная правда, перекрывающая всю боль, весь стыд, всю путаницу. Я любила Ильхома Гросса. Это спасёт. Это должно спасти меня от боли и мимолетного увлечения Саратешом.

Лицо Ильхома смягчилось. Он наклонился, быстро и влажно поцеловал меня в губы.

— Люблю, — прошептал он мне в губы. Потом сжал мою ладонь в своей так крепко, что косточки захрустели. — Идём. Пора на бой.

Гросс распахнул дверь. На нас обрушился шум — сотни голосов, гул, вспышки. Я увидела переполненный зал, полный чужих, любопытных лиц. И где-то там, среди них, должен был быть и он — Саратеш.

Юлия

— Она жива! Эта земная тварь жива! — на трибуне напротив стоял Фолеб Боргес. Его некогда безупречный вид сильно изменился. Лицо землистое, под глазами чёрные, провалившиеся тени, на скуле цвел сине-багровый синяк. Дорогая одежда висела на нём мятым мешком. Он выглядел не как наследник могущественного клана, а как загнанный в угол зверь. Рядом с ним суетился, по-видимому, адвокат — статный кхарец с каменным лицом, но даже он не мог скрыть нервного подрагивания пальцев на панели своего комма.