Торжественные триумфы сменились буднями, и мир начал медленно заращивать свои раны. Одержимые и демоны больше не бунтовали так яро, и люди начали изучать новый уклад: торговые караваны мелькали на разбитых дорогах, а заброшенные поля снова засевали золотистой пшеницей. Разговоры на рынках теперь касались цен на зерно, а не порождений Разлома. Мы с Эвелин стали для этого нового мира живыми легендами — бродячие сказители на каждом углу переиначивали нашу историю, превращая её в миф. Я не пытался их исправлять. Людям нужны были сказки, чтобы не потерять веру в свет.

Мы понимали, что не хотим остаться в Храме, где было много глаз и ожиданий. Орден занялся зачисткой территорий вместе с Союзом правителей, но ни я, ни Эвелин в этом участвовать не хотели. Мы заслужили отдых, поэтому решили не возвращаться в тот домик, который когда-то полюбили. Хотелось уйти как можно дальше.

Как только с официальной частью и политическими визитами было покончено, я вернулся в тренировочные залы Храма. Лео ждал меня там. Его обучение шло полным ходом, и, хотя он был ещё молод, в нём чувствовалась та самая первородная мощь, которую я когда-то узнал в себе. С его Пустотой всё было в порядке — он справлялся лучше, чем многие послушники старше него.

Я не собирался оставлять его здесь, в руках товарищей, которые видели в нём лишь очередное оружие. Как Жнец, закрывший Разлом, я имел неоспоримое право забрать его для дальнейшего обучения вне стен Храма. Никто не посмел мне возразить.

Когда мы вышли за ворота, Лео шёл между мной и Эвелин, сжимая лямки своего небольшого заплечного мешка. Он старался выглядеть суровым, как и полагается Жнецу, но припрыжка выдавала его с головой.

Наш выбор пал на Асадаль. Мы выбрали небольшой городок в глубинке, забытый большой политикой. Здесь не было мощёных трактов, гарнизонов или высоких шпилей. Только бескрайние поля, густой, пахнущий хвоей лес и быстрая, извилистая река. Мы поселились на самом краю, подальше от любопытных глаз. Я никогда не появлялся в людях в маске, а Лео мы вовсе не пускали.

Дом был простым, пахнущим сосной и старым деревом. Эвелин принялась приводить его в порядок с тем рвением, которое бывает только у людей, обретших долгожданный причал. Через несколько недель наше пристанище выглядело так, будто мы прожили здесь всю жизнь.

Я иногда уходил в лес, чувствуя потребность в привычной тишине. Иногда помогал местным жителям, если в округе начинался шум. Эвелин же проводила часы за книгами, которые мы тайком вывезли из Храма. В такие моменты всё казалось нормальным. Почти не было мыслей о том, что где-то точно так же обживается Безумный Король.

Однажды вечером мы сидели на деревянных ступенях нашего дома, наблюдая, как багряное солнце медленно тонет за зубчатой стеной леса. Воздух был неподвижным и густым, наполненным ароматом сухой травы и вечерней прохлады.

Эвелин сидела совсем рядом. Я чувствовал тепло её щеки, прижатой к моему плечу, и мерное, спокойное биение её сердца. Она осторожно переплела свои пальцы с моими, и я непроизвольно сжал её ладонь, чувствуя каждую линию на её коже. В этой тишине не было нужды в масках или броне.

— Ты когда-нибудь по-настоящему думал о будущем? — спросила она совсем тихо, не отрывая взгляда от заката.

Я невольно усмехнулся, взглянув на свою мозолистую ладонь, всё ещё хранившую память о рукояти меча.

— Раньше мои мысли не заходили дальше того, как пережить следующий рассвет.

Она повернулась ко мне, и в её глазах отразились последние всполохи умирающего дня. Её рука скользнула выше, к моему предплечью, и она притянулась ближе, заставляя меня посмотреть на неё.

— Я спрашиваю о другом. О нас.

Я некоторое время молчал, прислушиваясь к мирному стрекоту сверчков.

— Теперь — думаю, — наконец ответил я.

Я перевёл взгляд на наш сад, где уже пробивались первые ростки, посаженные её руками, на окна нашего дома, в которых скоро должен был загореться уютный свет свечей.

— Я вижу этот дом. Сад. Возможно... — я замялся, подбирая слово, которое всю жизнь казалось мне запретным, — семью.

Я почувствовал, как ладонь Эвелин дрогнула в моей. На её лицо набежала короткая тень — мимолётная грусть, которую она тут же попыталась скрыть. Сейчас мы оба знали: именно Хаос выжег во мне саму возможность продолжения рода. Но она лишь сильнее прижалась ко мне, пряча лицо у меня на плече.

— Прости... — выдохнул я.

— Семья — это не только кровь, — прошептала она, и её голос был тёплым, как согретая солнцем земля. — У нас есть Лео. У нас есть этот покой. И у нас есть мы.