Я взглянул на Виолетту. Она выглядела совершенно расслабленной, подошла к зверю и начала гладить его, как будто перед ней стояла обычная почтовая лошадь, а не машина для убийства.

— Он был с нами и раньше, — сказала она с тенью светлой грусти. — Ноа приручил его ещё до того, как...

Она не закончила, но смысл и так висел в воздухе, тяжёлый и пыльный. Я медленно выдохнул сквозь зубы, пытаясь унять дрожь в руках. Пустота всё ещё требовала крови этого существа.

— Замечательно. Просто замечательно, — процедил я.

Ноа поднялся и посмотрел мне прямо в прорези маски. Его взгляд был нечитаемым.

— Ты можешь убить его, если твои принципы тебе дороже, — спокойно произнёс он. — Я не стану мешать.

Я прищурился, чувствуя подвох. В этой его готовности расстаться с ценным «ресурсом» было слишком много безразличия.

— Откуда такая щедрость? Почему ты так спокоен?

— Потому что ты такой же, — отрезал Ноа. — И не тронешь никого без приказа ведьмы.

Я перевёл взгляд на Эвелин. Она не слышала нашего разговора, полностью поглощённая зверем. Её пальцы зарылись в тёмный мех, и по связи шла волну чистого любопытства. Ни капли страха.

Во мне начала кипеть злоба: неужели я для неё — такой же «полезный инструмент», как этот демон? Опасная игрушка на поводке? Эта мысль обожгла изнутри сильнее, чем пламя в камине.

— Он удивительно тёплый, — заметила Эвелин, обернувшись ко мне. Её глаза сияли так ярко, что мне пришлось отвести взгляд.

— Конечно, он тёплый, — буркнул я, сдаваясь под натиском обстоятельств. — Это же, чёрт возьми, медведь.

Даниэлла тем временем, подсаженная матерью, уже ловко карабкалась на широкую спину монстра.

— Смотри, мама, я высоко!

— Осторожно, держись за загривок, — Виолетта помогала ей устроиться поудобнее между мощных лопаток.

Я некоторое время молча созерцал эту сюрреалистичную картину. Ведьма ласково гладит порождение тьмы. Мать спокойно усаживает единственного ребёнка на спину чудовища. А человек, который едва не стёр этот мир в порошок, стоит рядом и взирает на всё это с таким видом, будто мы выбираем овощи на рынке.

Я надсадно выдохнул, мои представления о правильном и неправильном трещали по всем швам. Все мои убеждения, построенные на законах Ордена, сейчас выглядели нелепо.

— Ладно, — отрезал я, разворачиваясь. — Но я пойду впереди.

Я вышел за ворота дворца первым. Мои чувства были обострены до предела. Пустота послушно расползалась по разбитой мостовой, прощупывая пространство, заглядывая в тёмные провалы окон и трещины в стенах. Эвелин следила за мной. Её беспокойство покалывало виски; она словно пыталась прощупать моё состояние, боясь, что я сорвусь. Это давление её заботы и раздражало, и удерживало меня в реальности.

А позади, перекрывая скрежет камня, раздался звонкий, не к месту радостный голос Даниэллы:

— Тяф, вперёд! Поехали!

Наш путь из уничтоженного города продвигался медленно. Я упорно шёл в авангарде — так было проще сосредоточиться на безопасности и не смотреть назад, где по величественным развалинам города мерно шагал огромный демон-медведь. На его широкой спине совершенно невозмутимо устроились ведьма и принцесса с ребёнком. Иногда мне казалось, что я провалился в какой-то абсурдный, горячечный сон.

Позади то и дело раздавались глухие удары лап, от которых под ногами вздрагивал гранит. Я чувствовал это чужеродное присутствие через Пустоту, и каждый отзвук зверя вызывал у меня инстинктивное желание развернуться и оборвать его существование одним выверенным ударом.

Но я сдерживался. Потому что от Эвелин ощущал относительное спокойствие. Потому что Даниэлла заливисто смеялась каждый раз, когда медведь шумно фыркал, поднимая облако пыли.

Несколько часов мы двигались почти в полном молчании. Эллария всё ещё оставалась смертельно опасным местом — закрытие Разлома не означало, что все его порождения разом испарились. В какой-то момент Ноа ускорил шаг и догнал меня.

— Ты всегда предпочитаешь идти так далеко впереди группы? — спросил он, не глядя на меня.

— Когда в группе находится демон — да. Дистанция помогает сохранить ясность мысли, моя сила бунтует.

Он тихо, коротко усмехнулся.

— Зря ты так напряжён. Он тебя боится. Чувствует и вжимает уши.

— Это не удивительно, — буркнул я.

Ноа замолк и, казалось, изучал меня так же пристально, как я — окрестности. Эвелин чувствовала моё напряжение, и её тревога пульсировала у меня в голове.