— Он, знаешь ли, так мило волнуется, — продолжила она, играя прядью своих (моих!) волос. — Когда я притворяюсь тобой. Вчера за ужином я «случайно» уронила нож. Такой острый, красивой работы… Он аж вскрикнул. И схватил меня за руку. Так крепко… — она сжала свою запястье, и на ее лице появилось выражение сладострастного воспоминания. — Будто боялся, что я поранюсь. Или испачкаю платье. Мило, не правда ли?

Горячая волна чистого, неразбавленного гнева подкатила к горлу, сдавила его. Я уже открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то, что заставило бы ее замолчать, но дверь в комнату на той стороне зеркала тихо открылась.

И вошел он.

Эдрик.

Настоящий. Живой. Плоть и кровь, а не тень, не иллюзия. Он выглядел уставшим до мозга костей — глубокие синеватые тени под глазами, чуть растрепанные, будто он провел рукой по волосам десятки раз за короткий промежуток времени. Но когда его взгляд — этот острый, всевидящий взгляд — упал на Алианну, лежащую на кровати (на нее, притворяющуюся мной), в глубине его глаз вспыхнуло и погасло что-то теплое. Усталое, но теплое.

— Ты не приходила на утренний совет, — сказал он тихо, останавливаясь на пороге. В его голосе не было упрека. Была усталость и… что-то еще. Обеспокоенность.

Алианна (нет, не она, я, она же сейчас была

мной

, черт бы все побрал!) медленно приподнялась на локте. Она сделала виноватое, сонное лицо, которое я иногда корчила, когда он будил меня слишком рано.

— Проспала, — пробормотала она, хрипловато, как это бывает у меня по утрам. — Опять. Видимо, привыкла к бессонным ночам в лесу.

Он вздохнул — глубоко, из груди. Но в уголках его губ, обычно таких жестких, дрогнула тень улыбки. Снисходительной, почти нежной.

— Ты невозможна.

— Это ты меня испортил, — она (я? нет, никогда!) улыбнулась ему в ответ, и эта улыбка была полна такого наигранного, такого фальшивого очарования, что меня передернуло. И она потянулась к нему рукой.

Эдрик замер на пороге. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти. Будто он боролся с самим собой. С какой-то внутренней командой. Потом он шагнул вперед. Переступил порог.

Я прижала ладони к холодному стеклу своего зеркала-окна, впиваясь в него взглядом, не в силах оторваться, даже зная, что это пытка.

Он подошел и сел на край кровати. Так близко, что их колени почти соприкасались. Он сидел, слегка склонившись вперед, руки лежали на коленях.

— Мне снилось… что ты снова исчезла, — прошептал он, глядя не на нее, а куда-то в пространство перед собой. Голос его был тихим, хрипловатым от невысказанного. — Я искал тебя. Везде. Но лес… он был пустым. И тихим.

Алианна (она, она, ОНА!) медленно, с кошачьей грацией, наклонилась к нему. Ее темные волосы скользнули с плеча и упали на его рукав.

— Я же обещала, что вернусь. И я вернулась. Навсегда.

Он медленно, очень медленно поднял руку. Его пальцы, длинные, со следами старых шрамов, замерли в сантиметре от ее щеки. Он не касался. Он словно боялся, что прикосновение разрушит иллюзию, что она рассыплется в пыль и дым, как те свечи в кабинете.

— Иногда… — он начал и замолчал, проглотив слова. Потом выдохнул: — Иногда мне кажется, что ты… не совсем настоящая. Слишком идеальная. Слишком… похожая на сон.

Мое сердце, замершее было, бешено заколотилось, ударяя по ребрам изнутри.

Он чувствует!

Где-то там, в глубине, его инстинкт, его острый, подозрительный ум шевелятся! Он сомневается!

Но Алианна лишь тихо рассмеялась. Звук был точной копией моего собственного, слегка сдержанного смеха, когда я смущена или не знаю, что сказать. Черт бы ее побрал!

— Я самая настоящая, какая только может быть, — прошептала она и, наконец, взяла его застывшую в воздухе руку. Она прижала его ладонь к своей щеке, закрыла глаза. — Видишь? Теплая. Живая. Твоя.

И тогда он наклонился. Медленно. С бесконечной осторожностью, давая ей — давая

мне

— время отстраниться, сказать «нет», оттолкнуть.

Я впилась ногтями в гладкую поверхность своего зеркала, пока не почувствовала, как под ногтевыми пластинами что-то хрустнуло. Внутри меня кричало что-то дикое, бессловесное, полное такой ярости и такого ужаса, что мир сузился до этой одной точки — до его лица, приближающегося к ее лицу.

Их губы были в сантиметре друг от друга. Я видела, как он закрыл глаза. Видела, как ресницы Алианны (мои ресницы!) дрогнули.

И вдруг — она резко, почти грубо, откинулась назад.

— Подожди.

Эдрик замер, глаза широко распахнулись. Его брови резко сдвинулись, на лбу появилась складка.

— Что-то не так? — его голос снова стал жестким, настороженным.

Она покачала головой, делая виноватое, растерянное лицо (я никогда в жизни так не выглядела! У меня другое выражение, когда я растеряна!).