Не трон — насмешка над троном, его искаженное, гротескное подобие. Я узнавала очертания. Трон Лориэна, трон Эдрикова. Тот, на ступени которого я когда-то (давно ли?) уронила свой венок. Но здесь не было ни позолоты, ни бархатной мягкости. Там, где должны были быть плавные изгибы, торчали острые, кривые шипы, будто скелет исполинского ежа. А на спинке, где гордо должен был красоваться герб королевства — солнечный сокол в лучах славы — зияла пустота. Углубление, обведенное по краям чем-то черным и бугристым, напоминающим засохшую, давно отвердевшую кровь.

И на этом чудовищном сооружении сидела она.

Алианна.

Ее серебряные волосы не просто ниспадали — они были неестественно живыми, переплетались и извивались сами по себе, сливаясь с теми самыми тенями, что клубились у подножия трона, словно преданный, вечно голодный пес. Платье… Это была точная, до жутких мелочей, копия моего свадебного платья. Но сшитое будто из самой тьмы и колкой, холодной звездной пыли. Оно впитывало редкие лучики того странного света, что был в зале, и не отражало, а лишь подчеркивало окружающий мрак.

Но больше всего — лицо. И глаза. Пустые. Бездонные. Лишенные зрачков, заполненные той же серебряной мглой, что и ее волосы.

— Довольно… миленько, — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается судорогой, а сердце колотится где-то в основании черепа. Голос прозвучал хрипло и чужим. — Особенно нравится акцент в виде отсутствующих зрачков. Очень… по-королевски. Сразу видно — человек с характером.

Марк резко сжал мое плечо, его пальцы впились в плоть сквозь ткань. Боль была реальной, якорной.

— Это не шутка, — прошипел он, и его голос был натянут, как тетива. — Она ждет. Всегда ждала. Твоего пробуждения. Твоего возвращения.

Видение дрогнуло, как картина на воде от брошенного камня. И тогда Алианна на троне повернула голову. Не ко мне. Не к видению. Она повернулась к чему-то, что находилось за пределами этого черного зала, за пределами самого этого мира. Ее губы, бледные, почти бесцветные, медленно шевельнулись, образуя беззвучные слова.

И звука не было.

Но было ощущение.

Ледяное, тошнотворное. Будто чьи-то длинные, костлявые пальцы медленно, с любопытством провели по моей обнаженной спине, оставляя за собой мурашки и чувство глубочайшего осквернения.

— Она… не видит нас, — прошептала я, больше надеясь, чем констатируя.

— Еще увидит, — Марк резко, почти грубо потянул меня назад, в самый момент, когда дверь снаружи снова сотряслась от чудовищного удара. Дерево треснуло, и в щель на мгновение мелькнуло что-то темное и многосуставное. — Если мы не уйдем отсюда. СЕЙЧАС.

Стена позади нас с гулким, болезненным стоном снова стала твердой, каменной. Кровавый свет погас, оставив после себя лишь слабое, болезненное свечение тлеющих углей в знаках. Но образ — образ того готического, ужасающего трона и сидевшей на нем пустоглазой версии меня самой — будто прилип к векам, выжигаясь в самой глубине сознания. Он был теперь частью пейзажа моей памяти. И никуда не собирался уходить.

Я отвернулась от стены, теперь просто грубой, темной и немой каменной кладки. Никакого зеркала, никакого трона. Только шершавая поверхность под ладонью и холод, пробивающийся сквозь кожу. Но внутри все еще пылало — и от голубых искр на кончиках пальцев, и от ледяного ужаса, оставшегося после видения.

— Ну что, братец, — язвительно протянула я, разглядывая Марка, который стоял, прислонившись к запертой двери. В его позе была усталая готовность, но не покой. Никогда покой. — Давай-ка проясним ситуацию, раз уж мы заперлись в этом милом доме творчества какого-то лесного маньяка. Чтобы выбраться отсюда живыми и, желательно, в своем уме… мне нужно что? Вежливо попросить? Произнести волшебное слово?

Марк скривился — не от боли, а от горечи. Он вытер разбитую губу тыльной стороной ладони, оставив на коже новый красный мазок.

— Если бы все было так просто, — прохрипел он, и его голос звучал устало. — Я бы давно вытащил нас отсюда, и мы бы уже пили вино в какой-нибудь приличной таверне.

— О, — я прищурилась. — Значит, нужно написать официальное заявление в трех экземплярах? Или, может, пройти бюрократическую волокиту у местного лесного писаря?

— Нужно, чтобы тебя позвали, — отрезал он, и слова его упали в тишину комнаты, как камни в колодец.

Я замерла. Даже внутренний сарказм, моя последняя линия обороны, на секунду отступил.

— …Что?

Он вздохнул, тяжело, будто поднимая невидимую тяжесть.

— Этот лес, Алиса… — он махнул рукой в сторону двери, за которой слышался настойчивый, скребущий звук, будто что-то точило когти о дубовую доску. — Он не просто место на карте. Он живой. Он дышит. Он помнит. И он не выпускает тех, кто сюда попал. Не по своей воле. Он поглощает их, вплетает в свои корни, в свои тени. Вырваться можно только одним способом. Если только…

Он не договорил. Я договорила за него сама, и от этого внутри все похолодело и сжалось в тугой, болезненный узел.