— То есть, — медленно проговорила я, и уголки моих губ сами собой поползли вверх, — я могу устроить в королевском замке самый настоящий, эпический, ничем не объяснимый хаос. Могу перевернуть с ног на голову весь их чопорный, скучный мирок. И никто, абсолютно никто, не сможет понять, кто это сделал и как?

Марк посмотрел на меня. Его единственный открытый глаз сузился. В нем промелькнуло знакомое выражение — усталое, измученное предчувствие неминуемой, грандиозной беды. То самое, что бывало у него, когда в детстве (если верить его рассказам) я затевала что-то особенно разрушительное.

Он медленно, как человек, подписывающий себе смертный приговор, кивнул.

— …Да. Теоретически.

Я широко, по-волчьи, ухмыльнулась. Голубые искры на моих пальцах вспыхнули ярче, отозвавшись на всплеск эмоций.

— Ну что ж, братец мой милый, — протянула я, и в голосе зазвучали стальные нотки, которых не было до этого. — Похоже, у нас наконец-то появился не просто план. У нас появился чертовски хороший план. Нужно лишь немного… напомнить о себе. Громко.

Лес замолчал.

Не постепенно, не уходящим эхом. А резко, внезапно, будто кто-то натянул невидимый бархатный занавес между миром звуков и этой проклятой поляной. Стих скрежет когтей о дверь. Умолк протяжный, голодный вой в глубине чащи. Даже вечный, унылый скрип старых деревьев, будто жалующихся друг другу на судьбу, затих. Воцарилась тишина. Глубокая, звенящая, натянутая как струна. Такая, что в ушах начинало отдаваться собственное кровообращение.

Она была подозрительнее любого шума. Будто сам лес затаился, задержал дыхание и прильнул к щелям в стенах единственным на все свои бескрайние владения глазом.

Я медленно перевела взгляд с неподвижной двери на Марка. Наши глаза встретились в полумраке, и в его взгляде я прочла то же самое холодное, бдительное понимание.

— Ну вот, — прошептала я так тихо, что слова едва шевелили воздух. —

Либо мы им наконец надоели, либо они просто решили перегруппироваться перед тем, как нас съесть. Без лишнего шума.

— Второе, — ответил он без тени сомнения, так же тихо, но с ледяной уверенностью. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Прекрасно. Как всегда.

Я не стала ждать. Страх был роскошью, на которую у нас не оставалось времени. Я подняла руку, ладонью к двери. Внутри, в самых глубинах, там, где еще недавно бушевало лишь смятение, что-то отозвалось. Это «что-то» было холодным, острым, знакомым. Магия. Не как дар, а как вторая кожа, как забытый, но родной язык тела.

Я не командовала. Я просила. Или приказывала самой себе.

—

Закройся

, — выдохнула я, и это было не слово, а направленный импульс.

Голубые искры, дремавшие на кончиках моих пальцев, вспыхнули ярко и рванулись вперед, тонкими, живыми молниями. Они ударили в грубые деревянные доски, не сжигая, а вплетаясь в саму их структуру. Дверь вздрогнула, издала протяжный, скрипучий стон — звук старого сустава, вправляемого на место. Раздался сухой, отчетливый щелчок, будто захлопнулась невидимая, массивная защелка.

В ответ по стенам, от пола до потолка, пробежала судорога. Те самые темные, шевелящиеся символы вспыхнули на миг коротким, алым свечением, как угли под пеплом. Они осветили наше убежище — жутковатую, пропахшую плесенью и смертью тюрьму — и снова погасли, оставив после себя лишь призрачное, синеватое свечение, исходящее от самой двери.

Марк смерил ее взглядом эксперта, оценивающего прочность клетки.

— Надолго ли? — спросил он просто.

Я опустила руку, чувствуя легкую, приятную дрожь в мышцах, будто после хорошей растяжки.

— До утра. Может быть. Если им не придет в голову таранить ее всем скопом.

Он коротко, беззвучно хмыкнул — звук, полный горькой иронии. Затем развернулся и плюхнулся на груду гнилой, сырой соломы в самом темном углу. Закрыл здоровый глаз, положив голову на согнутую руку. Движение было настолько естественным и окончательным, что это само по себе было актом либо глубочайшей веры, либо полнейшего отчаяния.

— Тогда спим, — объявил он миру вообще и мне в частности, и в его голосе не было места для обсуждений.

Я посмотрела на него, потом на дверь, еще хранящую голубоватый отблеск, на стены с их молчаливыми, но живыми знаками, на всю эту кривую, проклятую избушку, которая пахла не жизнью, а забвением, смертью и прахом старых костей. И неожиданно для себя обнаружила, что согласна с ним.

— Сладких снов, братец, — бросила я ему напоследок, устраиваясь напротив, спиной к холодной, но прочной стене, чтобы видеть и дверь, и его.

Я не ждала ответа. И не получила его.

Тьма сгустилась окончательно, проглотив последние отблески. Но страх, тот острый, парализующий ужас, что гнал нас по лесу, не пришел. Его место заняла другая, знакомая тяжесть — глубокая, всепоглощающая усталость, оседающая в костях. И тишина. Та самая, что висела снаружи, теперь просочилась внутрь.