* * *

Нам нужны были деньги. Много и срочно. Женщины города уже несли нам свои сбережения за белье, но рынок был не резиновым. Оставалась неохваченная аудитория.

Мужчины.

Что нужно мужику в 19 веке, кроме водки и бабы? Волосы. Лысина здесь считалась признаком мудрости, но каждый второй купец втайне мечтал о шевелюре, как у Самсона.

— Тоник «Грива Льва», — объявила я, выставляя на стол ингредиенты.

Репейное масло (база). Красный перец (много, очень много перца, чтобы жгло так, что волосы с испугу полезли бы наружу). И секретный ингредиент.

Я склонилась над котлом, в котором смешивала адскую жижу.

— Расти коса до пояса, — шептала я, концентрируясь на желании. — Расти густой, расти везде. Пусть колосится, как озимые.

Жидкость в котле булькнула и поменяла цвет с желтого на янтарный. От неё шёл такой дух, что у мух на лету слезились глаза.

Я разлила тоник по темным бутылкам. Одну, самую полную, я оставила на столе, чтобы наклеить этикетку позже.

В этот момент скрипнула дверь. В кухню, принюхиваясь, как ищейка, вошел Кузьмич.

Он страдал. Три дня трезвости сделали его лицо серым, а характер — невыносимым.

— Спиртом пахнет, — прохрипел он, уставившись на бутылку. — Перцовочка?

— Папа, это косметика! — крикнула я из кладовки, где искала бумагу. — Не трогай!

— Косметика — это когда мажут, — философски заметил отец, беря бутылку. — А это — лекарство. Душа горит, доча. Спасай.

Он выдернул пробку. Запах спиртовой настойки ударил в нос.

— За твое здоровье, кормилица!

Пока я бежала из кладовки, он опрокинул в себя половину бутылки.

— А-а-а! — взревел он, хватаясь за горло. — Дракон! Внутри дракон!

— Идиот! — я вырвала у него бутылку. — Это для лысины! Наружно!

— Хорошо пошла… — просипел он, вытирая слезы. — Забористая.

Я махнула рукой. Выжил — и ладно. У нас были дела в городе.

* * *

Мы с Дуняшей шли в лавку тканей. Я — в своем новом черном платье, с прямой спиной и выражением лица «не влезай, убьет». Дуняша семенила рядом, прижимая к груди корзину.

Город жил своей жизнью. Грязь, торговки, лошади.

И вдруг толпа расступилась.

Навстречу нам ехал Он.

На белом коне. Нет, серьезно. На огромном, белоснежном жеребце, который стоил дороже, чем вся наша улица.

Граф Волконский был в парадном мундире. Золотые эполеты, орденская лента, идеально уложенные волосы. Он выглядел как принц из сказки, который приехал наказать золушку за то, что та потеряла туфлю не по ГОСТу.

Он увидел меня издалека.

Я почувствовала, как он натянул поводья. Конь замедлил шаг. Граф выпрямился в седле, ожидая. Чего? Поклона? Испуганного взгляда? Или того, что я брошусь под копыта с криком «Прости меня, дуру грешную»?

— Дуня, — громко сказала я, глядя строго перед собой. — Ты знала, что дождевые черви — гермафродиты? Это так увлекательно! У них нет проблем с тем, кто кому должен дарить цветы.

— Чего? — не поняла сестра.

— Смотри на вывеску, — прошипела я. — Не поворачивай голову.

Мы поравнялись с всадником.

Я видела его периферийным зрением. Видела, как его рука сжалась на поводе. Видела, как он открыл рот, собираясь что-то сказать.

Я прошла мимо.

Моя черная юбка задела его стремя. Я даже не сбилась с шага. Я смотрела сквозь него, словно он был прозрачным, как его совесть.

Тишина на улице стала звенящей. Люди замерли, ожидая грома. Игнорировать Инквизитора? Публично?

Мы прошли еще десять метров.

И тут за спиной раздался треск.

Звук был похож на выстрел, но более стеклянный. Хрустальный.

— Мамочки! — взвизгнула торговка пирожками.

Я не обернулась. Я знала, что там произошло. Но Дуняша оглянулась и охнула.

— Варя… Фонтан…

Я все-таки скосила глаза.

Городской фонтан, мимо которого проезжал Граф, замер.

Вода, бившая струями вверх, превратилась в лед мгновенно. Это была не просто глыба. Это была сюрреалистическая скульптура: ледяные брызги застыли в воздухе острыми иглами, вода в чаше встала дыбом.