Ремени смотрел на них так, будто это зрелище было для него мучительнее наказания.

— Иари хотел этого, — сказал он.

Раэм поднял глаза.

— Чего?

— Чтобы ты однажды сказал «простите» не стране, не богам, а ребёнку.

Хенут тихо всхлипнула.

Иари снова был в комнате.

Не как тень.

Как отсутствие, которое наконец начало говорить человеческим голосом.

Иунара подошла к Ремени.

— Ты пойдёшь на суд.

Он кивнул.

— Меня убьют раньше.

— Тогда будешь молчать мёртвым. Но до суда дойдёшь живым.

Кахем усмехнулся.

— Это я могу устроить.

Ремени посмотрел на меня.

— Ты тоже пойдёшь.

— Знаю.

— Не как Арина.

Я замерла.

Он продолжил:

— Птахор будет судить Неферет-Айю. Перо уже темнело на её имени. Если ты попытаешься спрятаться за чужой душой, вода возьмёт тело.

— Я не прячусь.

— Тогда реши, чьё имя понесёшь к озеру.

В комнате стало тихо.

Арина.

Неферет-Айя.

Убийца.

Жена фараона.

Чужая.

Живая.

Сколько имён может выдержать одно тело, прежде чем его разорвёт?

Раэм посмотрел на меня.

В его взгляде было то, чего раньше не было.

Не приказ.

Не подозрение.

Страх за меня.

Я отвернулась первой.

Потому что если посмотреть дольше, можно забыть, что это тот же человек, который приговорил меня к воде.

— Когда суд? — спросила я.

Иунара ответила:

— На рассвете.

Сену тихо сказал:

— Не надо к воде.

Я присела рядом.

— Я не дам воде забрать тебя.

— А тебя?

Вопрос был слишком взрослым.

Слишком честным.

Я провела пальцем по его горячей ладони.

— Я постараюсь не отдать и себя.

Он нахмурился.

— Это плохой ответ.

— Зато честный.

Сену сжал рыбку.

— Тогда возьми лодочку Иари. Она знает дорогу назад.

Я посмотрела на синюю лодочку в своих руках.

Раэм тоже.

Хенут закрыла глаза.

Ребёнок, которого мы не спасли, оставлял нам дорогу к ребёнку, которого ещё можно было удержать.

— Возьму, — сказала я.

Ремени вдруг пошатнулся.

Тень у его ног поднялась, обвила его щиколотку, как мокрая лента. Он побледнел.

— Она не даст мне уйти далеко.

— Чья она? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Не Менхота. Не вся.

— Тогда чья?

Ремени посмотрел на лодочку.

— Иари удержал в ней кусок своей тени. Чтобы она не досталась тому имени полностью.

Хепу прошептал:

— Мальчик сам себя спасал.

— Он пытался спасти Сену, — сказал Ремени.

И тогда я поняла окончательно.

Иари умер не только жертвой.

Он сопротивлялся.

Детскими способами. Игрушками. Царапинами. Лодочкой. Рыбкой. Фразами, которым взрослые не верили.

И теперь весь наш суд держался на том, что один восьмилетний мальчик успел спрятать свою тень от взрослых, которые называли себя хранителями порядка.

Иунара подняла перо.

— На рассвете будет открытый вес Маат у священного озера. Неферет-Айя предстанет не как казнённая, а как носитель спорного имени. Ремени — как свидетель детской тени. Первый узел Шаи-Мену — как доказательство живого рождения. Рыбка и лодочка Иари — как детский ключ и сохранённая тень.

Она посмотрела на Раэма.

— А ты, владыка, должен будешь выбрать, что защищать: непогрешимость трона или жизнь, которую трон не увидел.

Раэм долго молчал.

Потом сказал:

— Я выбрал уже.

Иунара не смягчилась.

— Тогда скажешь это при всех.

За окном начинала бледнеть ночь.

До рассвета оставалось мало.

Слишком мало для сна.

Слишком много для страха.

Я посмотрела на священное озеро, которого отсюда не было видно, но которое всё равно стояло перед глазами.

Вода ждала меня с первого дня.

Только теперь я шла к ней не как обвинённая, которую должны утопить.

А как женщина, которая несёт чужое имя, детскую лодочку и правду, способную расколоть золотой дворец.

За дверью донёсся далёкий храмовый гонг.

Один удар.

Потом второй.

Иунара нахмурилась.

— Рано.

Кахем вышел в коридор и вернулся почти сразу.

Лицо у него стало каменным.

— Птахор требует начать суд немедленно.

Раэм поднялся.

— На каком основании?

Кахем посмотрел на меня.

— Он объявил, что Неферет-Айя попыталась второй раз повредить имя Сену через детский ключ. И если её не отдать воде до рассвета, ребёнок умрёт вместе с солнцем.