— Я почти казнил невиновную женщину, — сказал Раэм.

Теперь он говорил не к Иунаре.

Ко всем.

— Я поверил горю, храму и удобной ненависти. Я стоял далеко от живого сына и слишком поздно услышал мёртвого. Я признаю это перед Маат.

Толпа замерла.

Если первая часть ломала дело против Неферет-Айи, то эта ломала самого Раэма.

Живой бог не должен был говорить так.

Фараон не должен был произносить «я ошибся» там, где его слышит дворец.

Тияра побледнела.

Даже Сехем опустил взгляд.

Птахор понял, что теряет ступени под ногами.

— Фараон, признающий себя слабым, открывает страну хаосу.

Раэм повернулся к нему.

— Нет. Фараон, который боится правды, уже впустил хаос в детскую комнату.

Птахор впервые не нашёл ответа сразу.

Иунара шагнула к нему.

— Птахор-Раэни, верховный жрец Раэна, до полного суда ты отстраняешься от всех ритуалов, касающихся царской крови, имён наследников, священного озера и весов Маат.

Он медленно повернул голову.

— Ты не имеешь власти надо мной.

— Сейчас имею.

— Храм Раэна не подчиняется твоему перу.

Раэм сказал:

— Храм Раэна подчиняется трону, пока трон дышит.

Птахор усмехнулся.

— А если трон перестанет дышать?

Кахем выдвинулся вперёд.

Меч блеснул в свете факелов.

— Тогда я начну с тех, кто слишком громко ждал.

Раэм не улыбнулся.

— Взять Птахора под стражу.

Жрецы Раэна зашевелились.

На миг я подумала: сейчас будет кровь.

Один из молодых учеников шагнул вперёд, но старший жрец рядом схватил его за рукав. Другой опустил голову. Третий сделал знак защиты и отвернулся.

Система дала трещину.

Не рухнула.

Но треснула.

Кахем подошёл к Птахору.

— Руки.

Птахор посмотрел на него почти с сожалением.

— Ты думаешь, меч может держать солнце?

— Нет, — ответил Кахем. — Но жреца держит неплохо.

Стражники связали Птахору руки.

Не грубо.

Очень точно.

Птахор не сопротивлялся. Только смотрел на меня.

— Ты думаешь, выжила? — спросил он.

Я молчала.

— Нет, Неферет-Айя. Теперь ты стала важнее мёртвой. А это опаснее.

Кахем толкнул его вперёд.

Птахор прошёл мимо воды, и озеро у его ног потемнело. Не сильно. Только тонкая тень скользнула за ним, как нить, которую ещё не нашли до конца.

Я это увидела.

И поняла: он правда не конец.

Только узел.

Раэм тоже увидел.

Мы не сказали ничего.

Пока.

Иунара повернулась к первому узлу Шаи-Мену.

— Ребёнок Неферет-Айи, рождённый живым, признаётся предметом расследования Маат. Его имя не может быть предано воде, пока не найден носитель первого дыхания и хранитель первого узла.

— Он не предмет, — сказала я.

Слова вылетели резко.

Иунара посмотрела на меня.

— Для закона — пока так.

— Для меня — ребёнок.

— Тогда найди его.

Тихо.

Почти без выражения.

Но в её глазах было понимание.

Раэм повернулся к Меху.

— Запиши: Шаи-Мену должен быть найден живым, если жив; защищён именем фараона, пока суд не установит его кровь и право.

Сехем тихо рассмеялся.

— Вот теперь дворец проснулся.

Раэм посмотрел на брата.

— Ты останешься в столице.

— Под надзором?

— Под взглядом.

— Это хуже.

— Да.

Сехем поклонился.

Не насмешливо.

Почти уважительно.

— Как скажешь, брат.

Тияра ударила посохом о камень.

— Ты понимаешь, что сделал?

Раэм повернулся к матери.

— Впервые за долгое время — да.

— Ты вынес тайного ребёнка на свет.

— Нет. Это сделали те, кто украл его в темноте.

— Номархи услышат. Храмы разделятся. Сехем получит сторонников. Если Шаи-Мену сын твоей крови…

— Тогда моя кровь уже была предана, когда его объявили мёртвым.

Тияра сжала посох.

На миг я увидела в ней не царскую мать, а старую женщину, которая всю жизнь удерживала трон руками и вдруг поняла, что под пальцами не золото, а гнилая древесина.

— Страна может заплатить за эту правду, — сказала она.

Раэм ответил:

— Страна уже платит за ложь.

Тияра молчала.

Потом впервые за всё время опустила взгляд.

Не поклонилась.

Но признала удар.

С востока потянуло светом.

Первый луч солнца коснулся верхней ступени.

Вода озера стала не чёрной, а тёмно-золотой.