Особенно теперь.

Из самого дальнего шатра донеслось тихое всхлипывание.

Шесеп-Ша поднял голову.

Потом встал.

Не сразу. Сперва прислушался к ветру, к ослицам, к ночи за кругом камней. Ничего чужого. Только песок и далёкий крик ночной птицы.

Он откинул полог шатра.

На циновке сидел ребёнок.

Маленький мальчик лет четырёх. Тёмные спутанные волосы прилипли ко лбу, глаза в темноте казались почти чёрными. На плечах — старая шерстяная ткань, слишком грубая для ребёнка дворца и слишком чистая для ребёнка кочевников. Он держал в руках деревянную фигурку лодки, вырезанную плохо, неровно, но крепко.

— Опять вода? — спросил Шесеп-Ша.

Мальчик кивнул.

Губы у него дрожали, но он не плакал громко. Его давно учили: в пустыне громко плачут только те, кто хочет позвать врага.

— Она была под песком, — прошептал он.

— Вода?

— Да. Я спал, а она шла снизу. И говорила, что я должен вспомнить.

Шесеп-Ша присел рядом.

— Что вспомнить?

Мальчик опустил взгляд на лодочку.

— Имя.

Шесеп-Ша не сразу ответил.

За долгие годы он научился не бояться почти ничего: ни жажды, ни стрел, ни песчаных бурь, ни солдат фараона, ни храмовых охотников. Но детские сны пугали его сильнее.

Потому что иногда дети говорили не сном.

А тем, что искало их издалека.

— Ты сказал его? — спросил он тихо.

Мальчик быстро покачал головой.

— Нет. Ты велел не говорить.

— Даже во сне?

— Даже во сне.

— Умный мальчик.

Ребёнок прижал лодочку к груди.

— А мама из дворца пришла?

Шесеп-Ша отвернулся к пологу, будто проверял ночь.

На самом деле — чтобы мальчик не увидел его лицо.

Этот вопрос возвращался почти каждую неделю. Иногда чаще. Вначале ребёнок спрашивал о женщине с чёрными волосами и золотыми глазами, которая пела ему без голоса. Потом — о маме, которая пахла лотосом и кровью. Потом — о маме из дворца.

Теперь он уже не помнил её лица.

Только ждал.

— Ещё нет, — сказал Шесеп-Ша.

— Она забыла?

— Нет.

— Почему тогда долго?

Потому что дворцы едят людей медленнее пустыни.

Потому что женщин там топят не только в воде.

Потому что твоя мать оставила тебя жить, а сама пошла туда, где её имя должны были убить.

Шесеп-Ша не сказал ничего из этого.

Он только поправил ткань на плечах мальчика.

— Дороги из дворца длинные.

— А она знает дорогу?

— Если нет — песок скажет.

Мальчик задумался.

Потом серьёзно спросил:

— Песок говорит только тем, кто слушает?

— Да.

— А вода?

Шесеп-Ша посмотрел на него.

— Вода зовёт тех, кто отвечает.

Ребёнок сжал губы.

— Я не отвечал.

— Я знаю.

Он хотел положить руку мальчику на голову, но остановился. Дети, украденные у дворца, иногда пугались резких прикосновений, даже если сами не помнили почему. Тогда он просто протянул ладонь.

Мальчик подумал и вложил в неё свои маленькие пальцы.

На его шее, под тканью, блеснул амулет.

Медный. Старый. Ладья с закрытым глазом.

Шесеп-Ша осторожно поправил шнурок, чтобы амулет снова спрятался под одеждой.

— Не показывай его у огня.

— Я забыл.

— Вспомнил — значит, не забыл.

Мальчик потрогал амулет сквозь ткань.

— Там моё имя?

— Там то, что нельзя говорить.

— Но оно моё?

Шесеп-Ша молчал.

Детям трудно объяснять, что имя может принадлежать человеку и одновременно быть опаснее ножа. Что иногда мать прячет имя не потому, что стыдится ребёнка, а потому что любит его больше собственной жизни. Что дворец может искать не мальчика, а возможность назвать его правильно и этим убить.

— Да, — сказал он наконец. — Твоё.

Ребёнок кивнул.

Этого хватило.

Пока.

Снаружи хрустнул камень.

Шесеп-Ша сразу погасил огонёк в маленькой лампе у входа. Одним движением. Без суеты.

Мальчик тоже замер.

Хороший мальчик.

Слишком хороший для четырёх лет.

Шесеп-Ша приложил палец к губам и взял нож из-под циновки. Потом выглянул наружу.

Лагерь спал.

Но пустыня уже изменилась.

Ослицы не кричали. Это было плохо. Если бы шёл хищник, они бы почувствовали. Если бы шёл чужой караван, ветер принёс бы запах. А сейчас — тишина. Ровная, натянутая, неправильная.

Шесеп-Ша вышел из шатра.

Две тени отделились от камней почти сразу. Свои. Женщина с луком и старик с коротким копьём. Они не говорили. Только показали жестом на восток.

Там, между тёмными зубцами скал, двигалась точка.

Одна.

Всадник.