Не караван. Не заблудший торговец. Не гонец, который хочет, чтобы его увидели. Этот ехал медленно, выбирая камень за камнем, и всё равно держался так, будто знал дорогу.

Шесеп-Ша вернулся в шатёр.

Мальчик сидел там же.

Не плакал.

Только смотрел.

— Кто? — прошептал он.

— Пока никто.

— Если пока никто, значит потом кто-то.

Шесеп-Ша невольно усмехнулся.

— Ты слишком много слушаешь взрослых.

— Я слушаю песок.

— Тогда слушай ещё. Надевай накидку.

Ребёнок быстро поднялся. Неловко, сонно, но без капризов. Шесеп-Ша завернул его в тёмную ткань, спрятал волосы, завязал узел под подбородком.

Амулет снова выскользнул.

На миг внутренняя сторона ладьи повернулась к свету звёзд.

Имя блеснуло тонкой царапиной.

Шаи-Мену.

Судьба, которую сохранили.

Мальчик коснулся знаков пальцем.

— Можно я спрошу?

— Нет.

— Но я ещё не спросил.

— Ты хочешь спросить, почему меня так назвали.

Ребёнок вздохнул.

— Ты тоже слишком много слушаешь.

— Я старый. Мне можно.

— Ты не старый.

— В пустыне все старые, кто пережил три засухи и одну дворцовую женщину.

Мальчик нахмурился.

— Моя мама дворцовая женщина?

Шесеп-Ша затянул узел на накидке.

— Твоя мать — женщина, которая обманула воду.

Ребёнок подумал.

— Она сильная?

— Да.

— А она добрая?

Вот тут Шесеп-Ша задержался.

Ветер шевелил полог. Снаружи тихо собирали вещи. Люди Небет-Ша умели исчезать без приказов.

— Не всегда, — сказал он честно.

Мальчик посмотрел на него внимательно.

— А это плохо?

— Это живое.

Ребёнок, кажется, принял ответ.

Снаружи раздался короткий свист.

Всадник ближе.

Шесеп-Ша поднял мальчика на руки. Тот был лёгкий, слишком лёгкий, но тёплый. Живой. Уткнулся лицом ему в плечо, как делал только во сне или когда очень боялся.

— Шесеп?

— Что?

— Если мама придёт, а нас не будет?

— Она найдёт.

— Точно?

— Она уже один раз дошла до воды и вернулась.

Мальчик затих.

Шесеп-Ша вышел из шатра.

Лагерь почти исчез. Огонь засыпан. Следы затёрты. Козьи шкуры сняты, ослицы уведены за камни. На месте, где несколько минут назад жили люди, остались только холодные угли и песок.

Всадник остановился на дальнем гребне.

Теперь его было видно лучше.

Тёмный плащ. Лицо закрыто. На груди — маленькая круглая печать, которая блеснула в звёздном свете красным.

Шесеп-Ша прищурился.

Красный воск.

Бронзовый знак.

Не храм Раэна.

Военный двор.

Сехем-Ра.

Или тот, кто хотел, чтобы пустыня подумала о Сехеме.

Всадник поднял руку.

Не приветствие.

Знак.

На мгновение в воздухе будто вспыхнула тонкая синяя нить.

Мальчик дёрнулся в руках Шесеп-Ша.

— Он знает, — прошептал он.

— Молчи.

— Он сказал моё имя внутри.

Шесеп-Ша крепче прижал его к себе.

— Ты не ответил?

— Нет.

— И не отвечай.

Он повернулся к женщине с луком.

— В западный ход. Без огня. Без воды. Следы — камнем.

Она кивнула.

Старик с копьём уже уводил ослиц в расселину.

Всадник начал спускаться.

Не спешил.

Знал, что лагерь уйдёт.

Значит, приехал не забрать.

Проверить.

Найти след.

Убедиться, что ребёнок жив.

Шесеп-Ша почувствовал, как мальчик дрожит.

— Он плохой? — спросил ребёнок еле слышно.

— Он чужой.

— Это хуже?

— Иногда.

Они вошли в расселину между камнями. Там ветер был сильнее, и песок сразу начал лизать следы у ног. Красная Земля прятала своих, если её просили правильно.

Позади всадник достиг лагеря.

Шесеп-Ша не видел его лица, но услышал, как тот спешился. Как перевернул ногой засыпанный очаг. Как поднял что-то с земли.

Наверное, обломок детской игрушки.

Нет.

Шесеп-Ша проверил: лодочка была у мальчика под накидкой.

Хорошо.

— Шесеп, — прошептал ребёнок.

— Что теперь?

— А мама из дворца знает, что я живой?

Перед глазами старика мелькнуло лицо Неферет-Айи. Не такое, каким её, наверное, помнил дворец: красивое, холодное, опасное. А другое. Бледное после родов, с сухими губами, с глазами женщины, которая уже поняла, что ребёнка нужно отдать, если она хочет, чтобы он жил.

«Если однажды придёт женщина с моим лицом, — сказала она тогда, — не верь лицу. Верь тому, что она выберет ребёнка.»

Шесеп-Ша тогда решил, что кровь и боль свели её с ума.