Птахор поднял руку.
— Ложь. У Неферет-Айи не было ребёнка, признанного солнцем.
— Был первый вдох, — сказал Раэм.
Тихо.
Но так, что услышали все.
Я повернулась.
Он спустился на одну ступень ниже. Не в воду. Пока нет. Но ближе ко мне.
— Я видел его, — сказал он. — И мне дали забыть.
Толпа застыла.
Птахор посмотрел на него с такой яростью, что на миг его лицо перестало быть жреческим.
— Владыка, горе путает память.
Раэм поднял глаза.
— Моя память подтверждена тканью, первым узлом и свидетельством Несират-Мау. А твоё молчание — Ипи, Ремени, сгоревшими записями и печатями, которые ты пытался очистить огнём.
Жрецы Раэна зашевелились.
Не все.
Но некоторые.
Страх начал переходить с нас на них.
Птахор понял это.
— Если ребёнок Неферет-Айи был жив, — сказал он громче, обращаясь уже к людям, — тем больше опасность. Скрытая кровь, незаписанное имя, пустынная формула. Вот источник скверны! Вот почему наследники умирают! Она принесла в дом фараона тайного ребёнка, а теперь хочет переложить вину на храм!
Слова ударили в толпу.
Очень умно.
Очень подло.
Он развернул правду так, что она снова стала ножом.
Хенут шагнула вперёд.
— Нет.
Все посмотрели на неё.
Даже Птахор.
Великая жена стояла прямо. Белая, красивая, страшная в своей неподвижности.
— Я ненавидела её, — сказала Хенут.
Шёпот стих.
— Я хотела, чтобы она была виновна. Мне было легче верить в её яд, чем в чашу, которую пропустил мой дом. Я видела то, что хотела видеть. Но тайный ребёнок Неферет-Айи не убивал Иари.
Она повернулась к Птахору.
— Взрослые убили.
Для Хенут это было почти падением на колени.
Только хуже.
Потому что она не падала.
Она стояла.
Птахор сжал губы.
— Великая жена говорит из горя.
— Да, — ответила Хенут. — Наконец-то.
Меру, стоявшая рядом с Кахемом, тихо заплакала.
Я почувствовала, как вода у ног стала теплее.
Совсем немного.
Иунара подняла перо.
— Имя Неферет-Айи названо не как обвинение, а как свидетельство. Вода приняла разницу.
— Не приняла, — сказал Птахор. — Она ещё держит её.
Он был прав.
Вода всё ещё не отпускала мои щиколотки.
Она ждала.
Не доказательств.
Решения.
Моего.
Иунара посмотрела на меня.
— Ты назвала её имя. Но не своё.
Птахор тут же повернулся.
— У неё нет другого имени. Это уловка. Женщина не может прийти к воде с двумя душами.
Я почти усмехнулась.
Если бы он знал.
Внутри снова поднялась Неферет-Айя.
Не голосом — дыханием. Её страх стирания, её гордость, её последняя царапина на дереве. Моё собственное имя стояло рядом: Арина Ветрова, врач, женщина из мира, где никто не верит в Ка и Рен, но дети умирают так же страшно.
Я не могла выбрать одну и предать другую.
Не сейчас.
— Моё имя — Арина, — сказала я.
В толпе кто-то ахнул.
Птахор замер.
Раэм не отвёл глаз.
— Это имя не из ваших списков, — продолжила я. — Не из храма Раэна. Не из Дома Лотоса. Не из приговора. Оно не отменяет Неферет-Айю. Оно не стирает её. Оно говорит только одно: та, кто стоит в этом теле, не будет лгать, чтобы вам было удобно.
Вода поднялась чуть выше.
До косточек.
Холодная.
Живая.
Я сжала рыбку Сену.
— Я — Арина, которая спасала Сену, потому что не может иначе. И я стою в теле Неферет-Айи, которую вы сделали убийцей, потому что вам нужна была женщина, способная унести чужую вину.
Перо Иунары дрогнуло.
Не почернело.
Дрогнуло, как на ветру.
Птахор прошептал:
— Невозможно.
— Для вас — да, — сказала я. — Вы привыкли, что имя можно вырезать, утопить, переписать, повесить на него чужую смерть. Но имя — не глиняная табличка. Не ваша печать. Не верёвка.
Я опустила лодочку Иари на ладонь.
— Это ребёнок, который царапал дерево, потому что взрослые не слушали.
Потом подняла рыбку.
— Это ребёнок, который боится воды и всё равно дал мне дорогу назад.
Потом посмотрела на первый узел Шаи-Мену.
— Это ребёнок, который вдохнул, а вы назвали его мёртвым.
И наконец положила руку себе на грудь.
— А это имя женщины, которая умерла не потому, что была виновна. А потому что первой увидела, где спрятана правда.
Вода отступила.
Не сразу.
Сначала просто ослабла.
Потом ледяная хватка у щиколоток стала водой. Обычной водой. Холодной, но не голодной. Тёмной, но не тянущей.