Я не сводила с них глаз. Видела, как его рука лежит на ее талии — правильно, почтительно, но без малейшей теплоты. Его движения в танце были безупречно точными, выверенными до миллиметра, но… безжизненными. Он танцевал не с женщиной, а с обязанностью. С символом. В то время как она, моя двойница, буквально светилась изнутри фальшивым счастьем, прижимаясь к нему так близко, как только позволял этикет, а ее взгляд, скользящий по залу, был полон триумфа.

— Как думаешь, — тихо спросил Марк, наблюдая ту же картину, — он все-таки чувствует? Что там, внутри этой ледяной глыбы? Или он уже полностью купился на эту сладкую сказку?

Я не ответила. Не могла. Потому что в этот самый момент, на середине такта, Эдрик резко, почти грубо, остановился.

Его голова повернулась. Не к партнерше. Не к музыкантам. Через толпу кружащихся пар, сквозь дымку свечного накала и ароматов, его взгляд, острый и внезапно сфокусированный, метнулся прямо в наш угол. Прямо на меня.

Будто мощный магнит, спрятанный у меня в груди, дернул его за невидимую нить.

— О, черт, — прошептал Марк, замирая. — Он что, рентгеновские глаза сквозь маску прокачал?

Но было уже поздно. Алианна, удивленная остановкой, последовала за его взглядом. Ее глаза, видимые в прорезях маски, скользнули по толпе, пока не нашли Марка в его лисьей маске, а затем… остановились на мне. На моей черной, паутинной маске. На моей стойке. На всем моем виде, который, должно быть, кричал ей что-то на уровне древних, магических инстинктов.

Ее идеальная улыбка дрогнула. Потом сползла. В ее глазах вспыхнуло сначала недоумение, затем ледяное, безошибочное узнавание, и наконец — чистейшая, неразбавленная ярость. Ярость хищницы, у которой пытаются отнять добычу.

Пора.

Не глядя на Марка, не думая о последствиях, я медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку к лицу. Зацепила пальцами бархат маски. И сняла ее.

Зал, уже затихавший от странной остановки короля, ахнул. Единым, оглушительным, приглушенным выдохом сотни глоток. Звук был похож на ветер, внезапно ворвавшийся в пещеру.

Я стояла, позволяя свету тысяч свечей падать на мое настоящее, незащищенное лицо. На короткие, темные волосы. На глаза, в которых горела вся накопленная за дни плена ярость и вызов.

Музыка умолкла окончательно. В наступившей тишине, густой, как сливки, мой голос прозвучал четко и насмешливо, заполнив все пространство до самого купола:

— Добрый вечер, дамы и господа. Кажется, у нас здесь возникла небольшая… путаница с невестами. Или, если быть точнее, — я бросила взгляд на Алианну, чье лицо теперь было белее ее маски, — с одной весьма наглой самозванкой.

Игра, как любил говаривать Марк в самые неподходящие моменты, началась. И фигуры на доске только что совершили очень, очень рискованный ход.

Тишина в зале длилась лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно всеобщему разуму, чтобы осознать абсолютную невозможность происходящего, — а затем взорвалась хаосом, сравнимый разве что с падением хрустальной люстры прямо в фарфоровый зоопарк.

Алианна отпрянула от Эдрика, ее лицо, столь безупречное мгновение назад, исказилось яростью. Это была не человеческая злость, а что-то геологическое — будто землетрясение прорвалось сквозь тонкий фарфор.

— Подделка! — ее голос превратился в ледяной скрежет, будто тысяча разбитых зеркал скользит по мрамору. — Стража, схватите эту тварь! Казнить!

Но никто не двинулся с места. Стражи замерли, как парализованные манекены в латах. Один из них даже уронил алебарду с оглушительным грохотом, который прозвучал в мертвой тишине, как выстрел. Все застыли, глядя на диковинку: двух Алис — одну в ослепительном белом, другую в бархатном, поглощающем свет черном. Это было похоже на извращенную живую картину: «Добродетель и Порок», если бы Порок выглядел чертовски уставшим и явно был в своем праве.

— О, мило, — рассмеялась я, и мой смех прозвучал звонко и дерзко, как звон шпор. Я сделала шаг вперед, и мои черные одежды впитали свет канделябров, создавая вокруг меня движущееся пятно пустоты. — Я — подделка? Это богато, особенно от той, что склеена из чужих воспоминаний, осколков зеркал и откровенной, неприкрытой лжи. У тебя даже веснушки на левой щеке не на том месте — я их в четырнадцать сожгла кислотой для травления рун. Неряшливо.

Алианна вздыбилась, как разъярённая кошка, попавшая в ванну. Ее аура исказилась, поплыла.

— Ты — мусор! Пыль под моими каблуками! Тень, которая сейчас же исчезнет!

Она рванулась вперёд — и в этот момент тени вокруг ожили. И не просто ожили, а закишели, как черви в гниющем яблоке. Из углов, из-под бархатных драпировок, даже из складок платьев перепуганных гостей вырвались чёрные, маслянистые щупальца тьмы. Они с хрустом ломающихся стекол и скрипом сгибаемого металла принимали форму — искажённые, дрожащие зеркальные отражения самих гостей, рыцарей, даже слуг. Целая армия кривых двойников.