Он провел рукой по лицу, разглаживая следы сна, затем вгляделся в свое отражение. А потом медленно, очень медленно, повернул голову — и его взгляд, казалось, скользнул прямо по плоскости зеркала…

Прямо на меня.

Нас разделяли миры, тонна камня и магия, но в тот миг мне показалось, что темные, пронзительные глаза встретились с моими. Сердце рванулось в груди с такой силой, что я услышала его стук в ушах.

— Алиса? Ты там не заснула? — Марк толкнул меня в бок локтем.

— Тихо, черт возьми!

Эдрик наконец начал одеваться — с той самой, знакомой до боли (или до чего-то другого) неторопливой точностью. Черные, облегающие штаны из тонкой кожи. Простая белая рубашка из дорогого полотна, которую он набросил на плечи, даже не пытаясь застегнуть. Расстегнутая на груди, она открывала ту же самую, мною только что изученную, мускулатуру…

Потом он подошел к массивному дубовому столу у камина. Его пальцы скользнули по столешнице, отодвинули какую-то бумагу, потрогали перо… И остановились.

Он взял что-то. Листок пергамента, аккуратно сложенный.

Мое письмо.

То самое, что я написала в порыве ярости и отчаяния перед самым… перед самым всем этим. И оставила на его столе в кабинете.

Он развернул его. Не спеша. Перечитал. Лицо его было непроницаемым, как всегда. Но вдруг… он резко поднял голову. Не к двери. Не к окну. Его взгляд метнулся в сторону зеркала. В ту самую точку, где, как ему не могло быть известно, висел мой дрожащий, невидимый взгляд.

Прямо в мою сторону.

Я инстинктивно отпрянула, как от удара. Связь оборвалась. Портал захлопнулся с тихим, жалобным вздохом, словно последний воздух вышел из лопнувшего пузыря. В избушке снова стало темно, пахло грибами и страхом.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как магия отступает, оставляя в кончиках пальцев болезненное, колющее онемение. И странное, глупое эхо того жара на щеках.

— Ну что? — Марк скрестил руки на груди, изучая мое лицо. — Он уже бьет в набат, седлает коня и во весь опор мчится вырывать свою даму сердца из лап ужасного леса?

Я глубоко вдохнула, заставляя голос звучать ровно.

— Нет.

— Понятно, — протянул он без особого удивления. — Значит, зрелище было, но бездейственное. Что же ты такого увидела?

Я медленно повернулась к нему, и на моих гузах расползлась ухмылка. Не та, что от страха или сарказма. А другая. Острая. Знающая. Почти хищная.

— Он прочитал мое письмо.

Марк поморщился.

— И? Это что, должно нас обнадежить? Он мог использовать его, чтобы растопить камин.

— Возможно, — кивнула я. — Но это не главное.

Я подошла к стене, где мгновение назад висел портал, и провела пальцем по холодному камню.

— Главное в том, братец… что теперь я точно знаю, где в его спальне висят зеркала. И какие из них отражают самый интересный ракурс.

Марк замер. Потом медленно, очень медленно, провел рукой по лицу, и в его жесте читалась вся глубина надвигающейся головной боли.

— О, боги. Ты же не…

— А почему бы и нет? — перебила я, и мой голос зазвучал почти весело. — Если уж приходится быть призраком, то почему бы не быть призраком… с хорошим вкусом на детали?

Я снова прижала ладони к холодной, шершавой поверхности стены. Под кожей чудился ответный толчок — магия, неугомонная и требовательная, пульсировала в венах, напоминая о себе колющей дрожью. Она была голодна. И я решила её накормить.

— На этот раз, — прошептала я, закрыв глаза и вновь вызывая в памяти каждый уголок той роскошной, ненавистной и манящей спальни: отблеск золота на рамах, тяжесть драпировок, запах его кожи, смешанный с дымом камина… — давай попробуем что-то более… наглядное. Чтобы нельзя было списать на сквозняк или неисправную фурнитуру.

Марк, полулежа на своей вонючей подстилке, лишь лениво приподнял единственную подвижную бровь.

— Например? — спросил он, и в его голосе сквозило скептическое ожидание очередного провала.

— Например, окно, — выдохнула я, и сила хлынула из ладоней.

Голубые искры, похожие на живых электрических змей, рванулись по камню. Они не выжигали контур, а будто вплавляли в саму стену избушки призрачный отпечаток высокого арочного окна. Оно проступило, замерцало, и в его «стекле» — туманной, дрожащей пленке — заиграло отражение другого мира. И я увидела.

Его.

Снова.

Эдрик стоял, низко наклонившись, завязывая шнурки на высоких сапогах из мягкой кожи. Мускулы на его спине напрягались под тонкой тканью рубашки. В комнате царила привычная ему, королевская тишина.

И тогда окно — то самое, настоящее, в его спальне, в Лориэне, за сотни миль отсюда — со скрипом, доносящимся до меня словно сквозь сон, распахнулось само по себе. Резко. Широко. Будто его ударил кулаком невидимый гигант.