Арвид сидел молча, не поднимая глаз. Он чувствовал на себе взгляд графа – тяжёлый, изучающий, но в нём не было ненависти. Только боль и благодарность.

– Теперь я свободна, папа, – Илларита снова улыбнулась. – Духи разорвали наш брак. Виллем мне больше не муж. Но он обязательно попытается меня вернуть, поэтому я приказала запереть границу и поднять мост. Но стражникам нужно подтверждение.

– Непременно, – глухо сказал граф де Сафир.

Опираясь на трость, он тяжело прошёл к столу, где лежало зерцало.

Несколько мгновений, и поверхность артефакта прояснилась, показывая озабоченное лицо старшего стражника.

- Милорд!

- С этой минуты герцог де Эмер объявляется нежелательной персоной. Ему категорически запрещено ступать на землю графства. И это не временная мера. Пока я жив – герцогу въезд закрыт!

- Слушаюсь, милорд! А как насчёт обозов, купцов, путников едущих из и в Эмер?

- Для подданных герцогства проезд через территорию Сафир также закрыт. Равно как и для товаров, произведённых в герцогстве.

Илларита переглянулась с Арвидом – тотальная блокада! Для Эмер наступают сложные времена!

Между тем, его сиятельство завершил инструктаж и вернулся в кресло. Посмотрел на дочь, потом на Арвида.

– Де Монтерей, вы спасли мою девочку, – сказал он тихо. – Я этого не забуду. Чем могу отблагодарить?

Арвид покачал головой.

– Мне ничего не нужно, я сделал то, что должен был. И…, – он помолчал. – Вы уже знаете, что я тоже был вынужден бежать. Мне теперь некуда возвращаться.

– Будьте моим гостем, – сказал Пьетро просто. – Столько сколько вам потребуется. Придите в себя, отдохните. А там решите, что делать дальше.

Арвид хотел возразить, но Илларита положила ладонь на его руку.

– Останьтесь, – сказала она. – Пожалуйста.

Он посмотрел на неё – на её лицо, на короткие волосы, спрятанные под сетку, на глаза, которые смотрели на него с надеждой и чем-то ещё, чему он не решался дать имя.

– Останусь, – ответил он. – Спасибо.

Пьетро кивнул, принимая этот ответ. Потом повернулся к дочери:

– А теперь нам всем не помешает поужинать! Граф Арвид, Илларита – прошу к столу!

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто сквозь толщу воды.

Виллем открыл глаза и несколько мгновений смотрел в потолок, не понимая, где находится и почему голова раскалывается на части. Во рту пересохло, язык казался деревянным, к горлу подкатывала тошнота.

«Вино, – с отвращением вспомнил он.– Три, мать его, кувшина».

Он сел, схватившись за край стола. В комнате царил хаос – опрокинутые подсвечники, черепки на полу, скомканные бумаги.

И вдруг – как удар кинжалом – память вернулась.

Кулон.

Перед глазами пронеслось, как Арвид вкладывает ему в руку холодный металл. Один удар сердца, в течение которого он не почувствовал подвоха. И даже не понял, что именно брат всунул ему в руку.

А потом резкая боль в запястье. И на его глазах брачная вязь исчезла, растворилась, истаяла – будто её никогда не было.

Виллем рывком поднёс левую руку к глазам, чтобы убедиться – не померещилось и не приснилось! На руке нет ни следа, ни намёка на тот узор, который ещё недавно украшал запястье! Только гладкая кожа и ощущение, что их с Илларитой больше ничего не связывает.

– Нет, – прошептал он. – Нет, это не...

Он вскочил, едва не упав – ноги не слушались, голова кружилась. Схватился за спинку стула, пережидая приступ дурноты.

«Арвид. Брат. Предатель».

Он вспомнил, как душил младшего, как швырнул его в клетку и запер дверь на замок.

«Сколько времени он там сидит? Связанный, без еды и воды? – пронеслось в голове запоздалое раскаянье. – Смерть брата мне не нужна. А вот разобраться, откуда у него кулон и почему он решил вручить его мне – не помешает!»

Виллем вылетел в коридор, едва не сбив с ног служанку, которая, завизжав, прижалась к стене. Герцог не обратил внимания. Сжимая в кулаке связку ключей, он бежал к лестнице.

За дверью его встретили сырость, холод и запах крысиного помёта. Небольшой световой шар, который он захватил с собой в дополнение к скудному освещению подземелья, отбрасывал прыгающие тени. И шаги гулко разносились под каменными сводами.

Он двигался быстро, но с каждым метром сердце сжималось всё сильнее – брат не подавал признаков жизни. То есть, вопреки ожиданию, Виллема никто не окликнул, никто не тряс решётку, привлекая внимание и единственное, что он слышал, были собственное дыхание и шуршание крыс.

«Он там. Раненый, связанный – никуда не денется. А тихо, потому что уснул».