– А ты имела право, – тихо перебила Илларита. – покушаться на убийство, инсценировать собственную гибель и всех обманывать? Ты не оставила папе никакой надежды! Кто знает, не твоя ли «гибель» ускорила его уход? Не смей говорить о его любви, ты всю жизнь любила только себя!

Рейнар, стоявший чуть поодаль и державший на руках проснувшегося и заплакавшего младенца, попытался успокоить жену:

– Милитта, хватит! Всё кончено, ты должна смириться. В конце концов всё не так плохо – мы начнём новую жизнь. У нас будет хороший дом, мне больше не придётся рисковать собой, сопровождая караваны, наш сын будет расти в достатке и безопасности…

– Заткнись! – закричала она, поворачиваясь к нему. – Если бы не я, ты всю жизнь месил бы грязь на дорогах, охранял чужие обозы и помирал с голоду. Ты получил всё благодаря мне! И ты ещё смеешь меня учить?

– Благодаря тебе я получил массу новых проблем, – твёрдо сказал Рейнар. – Ты использовала и обманывала меня так же, как и остальных. Мы договаривались, что я просто напугаю лошадей, чтобы они сорвались с обрыва, а сама, оказывается, собиралась избавиться от младшей сестры! На убийство девушки я бы ни за что не согласился!

Рейнар повернулся к Арвиду и Илларите и, низко поклонившись, сказал:

– Простите нас, милорд, миледи! Я виноват, что согласился помогать невесте, не расспросив подробно о её планах. Но клянусь, я не знал, что она планирует убить не только упряжку, и был уверен, что леди всего лишь хочет избежать нежелательного брака. Мне очень стыдно…

Арвид кивнул, принимая его слова, и жестом велел стражникам проводить родственников миледи в отведённые для них комнаты.

Не в темницу, как того заслуживала сестра-предательница, а туда, где было тепло, чисто и где уже приготовили ужин и всё необходимое для младенца. Лари хотела, чтобы племяннику было удобно в доме предков. И не желала, чтобы Милитта чувствовала себя здесь пленницей.

Милли попыталась было сказать в адрес Иллариты что-то едкое и злое, но Рейнар, крепко прижав к себе сына одной рукой, второй взял жену за предплечье. И повёл, не обращая внимания на её тихое, но яростное шипение.

А на рассвете, когда солнце только начинало золотить шпили замка, у восточных ворот уже стояла бричка, запряжённая парой крепких, спокойных лошадей. В ноги пассажирам слуги поставили корзины с припасами, на лавку бросили тёплые одеяла, а для младенца принесли целый сундук с приданым и удобную люльку.

Милитта, осунувшаяся, с красными от бессонницы глазами, молча зашла внутрь экипажа, не глядя ни на мужа, ни на сына. Рядом с бричкой ехали двое вооружённых стражников, которые должны были проводить семейство до самого поселения и передать на месте верительную грамоту графа де Сафир.

Возничий тронул лошадей, и бричка, скрипнув колёсами, покатилась к воротам.

Илларита вместе с мужем стояла у окна, смотрела, как повозка медленно удаляется по дороге, и чувствовала, как с её души спадает тяжёлый груз.

Она понимала, что с этого момента прошлое окончательно осталось в прошлом, и у неё начинается новая жизнь, где не будет лжи, предательства и старых обид.

Где её ждут тихие вечера у камина в компании любящего мужа, и его надёжное плечо, на котором можно выплакаться, если вдруг станет грустно. И радость просыпаться каждое утро рядом с человеком, которого выбрала сердцем.

А Арвид, глядя на счастливое лицо любимой, чувствовал, что он наконец обрёл дом, семью и ту единственную, ради которой стоило жить, дышать и каждый день становиться чуточку лучше.

Виллем не признавал поражений.

Однажды, в молодости, он увидел роскошного жеребца редкой масти, с огненным взглядом, выносливого и быстрого. Хозяин наотрез отказался продавать коня, сколько бы золота ему ни предлагали, ибо жеребец был его гордостью и последней радостью в жизни.

Виллем не стал спорить и уговаривать – он подождал полгода, в течение которых несговорчивый неожиданно для себя лишился выгодных контрактов. А после нескольких ловко подстроенных слухов – поддержки соседей и доброго имени.

И когда разорённый и всеми покинутый старик пришёл к герцогу просить помощи, Виллем, усмехнувшись, предложил ему выбор: конь или жизнь. Барон выбрал жизнь, но, поговаривали, прожил недолго. А жеребец пополнил конюшню герцога.

Другой раз его светлость положил глаз на очень удобный участок земли – пахотное поле, через которое можно было спрямить дорогу, сократив путь почти на два дня. Богатый купец, чьи предки испокон веков владели этой землёй, сначала наотрез отказался её продать, а затем выдвинул встречное условие: он разрешает строить дорогу, но с каждого, кто по ней пройдёт или проедет – будь то пешеход, всадник или целый обоз – будет взиматься плата. Купец не хотел упускать прибыль, а Виллем, разумеется, не собирался ею делиться.