– Ты готов отречься от своего прошлого? – спросил отец Иллариты, глядя Арвиду в глаза. – Не забыть его, но принять, что отныне твоя жизнь принадлежит этому дому? Ты готов защищать подданных Сафира, как если бы они были твоей плотью и кровью? Ты готов беречь это графство, как свой собственный дом, не жалея ни сил, ни самой жизни? Ты готов стоять на страже Перекрёстка, не поддаваясь ни угрозам, ни посулам, ни искушению лёгкой наживы?

– Да! – ответил Арвид, и в этом одном слове, произнесённом без малейших колебаний, прозвучало больше, чем в любой пространной клятве.

Подняв голову и глядя прямо на алтарь, где уже начали мерцать огоньки, молодой лорд продолжил:

– Я, Арвид де Монтерей, пред ликом духов, пред лицом всех, кто присутствует здесь, клянусь быть истинным сыном дома Сафир – принять его имя, его наследие и его судьбу. Клянусь, не щадя себя, защищать графство от всякой угрозы – и явной, и скрытой, от врагов внешних и внутренних. Клянусь с милосердием, вниманием и любовью заботиться о подданных своих, как заботится отец о детях. Клянусь править с открытым сердцем, не потакая ни сильным, ни богатым, ни тем, кто попытается купить или склонить меня к неправде. Клянусь хранить Перекрёсток, чтобы он был служением людям и благословением для всех, а не причиной раздора между алчными и властолюбивыми. А если нарушу я клятву свою – да отвернутся от меня духи и лишат меня рода и имени. И пусть земли Сафир не дадут мне ни покоя в жизни, ни пристанища после смерти!

Когда стихло последнее слово, воздух в храме дрогнул. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, замигали, и по лицам присутствующих прошёлся ветер – прохладный, живительный, будто древнее святилище глубоко вдохнуло и тут же выдохнуло.

В следующий миг под сводами раздался величественный голос духов:

– Мы выслушали слова действующего графа де Сафир и клятву, данную здесь младшим братом герцога де Эмер – Арвидом де Монтерей. Мы свидетельствуем: граф Пьетро не приукрасил и не преувеличил истину – молодой лорд совершил поступки, достойные уважения, и его дела свидетельствуют о чистоте сердца и помыслов. Мы, хранители наследия, единодушно подтверждаем и утверждаем выбор главы рода. Отныне и впредь его имя – граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, единственный, законный и неподсудный владетель Перекрёстка Дорог и графства Сафир. Пусть никто не смеет оспаривать его право, дарованное в этот день пред ликом духов, людей и закона!

– Встань, Арвид, – произнёс Пьетро, когда в зале снова воцарилась тишина. – Протяни руки и прими эту чашу. Пей во имя рода, во имя силы, что течёт в наших венах, и да будет этот обряд началом твоего нового пути.

Арвид принял кубок обеими руками, поднёс к губам и сделал долгий глоток, чувствуя, как терпкое вино разливается по телу живительным жаром.

И в тот же миг на внутренней стороне его запястья проступила изящная вязь: восемь лучей сходились в круге, словно дорожные тропы, идущие навстречу друг другу. По краям лучи были мягко изогнуты, напоминая волны, а между ними вписывались крошечные причудливые завитки – древние руны.

Сама метка выглядела живой – стоило посмотреть на неё под другим углом, и линии меняли оттенок от серебристого к глубокому синему. Символ Перекрёстка Дорог становился настоящим украшением, не теряя своей силы и смысла. Именно по такой отметине все узнавали правителя Сафира: этот знак был одинаково почитаем и понятен для любого народа и в любой стране.

Гости, не сдержав восхищённых вздохов, зашептались и начали переглядываться, но в их шёпоте не слышалось ни осуждения, ни зависти – только уважение и осознание того, что на их глазах произошло по-настоящему значимое событие.

Пьетро смотрел на Арвида, и в глазах его стояли слёзы от той тихой, щемящей радости, которую может испытывать человек, передающий своё дело в надёжные руки.

– Встань, новый граф де Сафир, – сказал он, и голос его дрогнул. – Встань и прими то, что по праву заслужил!

Когда граф Пьетро, всё ещё сжимая в руке опустевший кубок, отошёл к первому ряду, где его уже ждало приготовленное кресло, храм погрузился в торжественное ожидание. Световые шары под потолком, до этого горевшие ровным золотистым светом, вдруг замигали, и их сияние начало медленно меняться, перетекая из тёплого, дневного в прохладное, серебристое, будто само святилище готовилось принять нечто необыкновенное. По каменным стенам пробежали причудливые тени, а воздух наполнился лёгким, едва уловимым ароматом древних трав.

Из бокового придела, до этого скрытого тяжёлой портьерой, появились три жреца в длинных белых одеждах, расшитых серебряными рунами – символом их власти и связи с миром предков. Они двигались медленно, плавно, и каждый их шаг отдавался под сводами храма глухим, протяжным эхом.