Он замолчал, глядя на герцога, и добавил уже тише:

– Я не жалею, ваша светлость, что тогда согласился на предложение леди. У меня есть дети и средства, чтобы они росли в достатке. А Милитта... она приняла своё наказание и старается быть хорошей хозяйкой и доброй матерью моим детям. Иногда, по ночам, я вижу, что она плачет, но мы никогда не говорим о прошлом.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

– Когда сегодня мы встретились, я понял, что вас сюда привела сама судьба. И не мог не воспользоваться случаем, чтобы не поставить точку в нашем общем прошлом. Это нужно моей жене и, возможно, это было нужно и вам, милорд. Я специально привёл вас в свой дом, ваша светлость, потому что вы должны были, наконец, узнать правду!

Мне известно, сколько пришлось перенести леди Илларите по вашей вине и вине её сестры. Граф запретил специально вас искать, но сегодня всё произошло случайно. А я всегда хотел, чтобы вы узнали правду и наконец поняли, что Илларита не была виновна в том, в чем её обвиняли. Не она замышляла убийство, не она пыталась избавиться от родного человека. Всё было ровно наоборот.

Виллем слушал, и в его душе поднималась такая буря, что он с трудом сдерживался, чтобы не закричать. Он столько времени винил Иллариту в том, чего она не совершала, презирал её, издевался и мечтал уничтожить, а она была совершенно ни при чём!

Милитта же, которую он считал идеалом, оказалась злой, алчной и жестокой, способной на обман и предательство. А Дедея, которую он поднял из грязи, возвысил, дал ей власть и позволил помыкать своей женой, предала его самым подлым образом.

И ответственность за это лежала исключительно на нём одном.

– Прости..., – выдохнул его светлость.

Рейнар покачал головой.

– Вы не у меня должны просить прощения, ваша светлость. Не у меня.

Наступила неловкая, тяжёлая тишина, и Виллем вдруг остро ощутил, что годы ушли безвозвратно, а запоздалое раскаяние пришло лишь теперь, когда надеяться на прощение было уже бесполезно, ждать примирения – бессмысленно, а верить, что всё ещё можно исправить, – просто невозможно.

За окном всё так же моросило, и по стеклу стекали тяжёлые, похожие на слёзы дождевые капли. Казалось, сама природа оплакивает бездарно растраченную жизнь последнего герцога де Эмер – человека, который мог бы быть счастлив, но выбрал путь мщения, предательств и одиночества.

Арвид стоял у изголовья кровати и держал жену за руку. А Илларита с каждой новой схваткой оставляла на его коже красные пятна, которые темнели и постепенно превращались в синяки.

Даже когда боль становилась почти невыносимой, граф не пытался высвободиться или отстраниться – если жене так легче, он потерпит.

Время от времени граф промокал мягким полотенцем лоб жены, подавал ей воду и когда она просила, массировал её поясницу.

И стараясь переключить роженицу, Арвид не умолкал ни на секунду. Его сиятельство, сам бледный от волнения, отвлекал Лари забавными историями о проделках сыновей и шептал ей слова любви и поддержки. Он безумно переживал и всеми силами напоминал любимой, что она – его жизнь, его дыхание, его всё, и что ради неё он готов пройти сквозь огонь и воду, не задумываясь о последствиях.

В отличие от Виллема, которого духи заставили прочувствовать на своей шкуре каждую схватку жены, Арвида не скручивало огненным обручем и не бросало в пот. Его пытка была иной, пожалуй, более изощрённой: осознание собственного бессилия и невозможности облегчить страдания любимой. Граф не метался по коридору, осыпая супругу проклятиями, как делал его старший брат. Все долгие часы Арвид был рядом с Илларитой и ловил себя на мысли, что, если бы мог, то без колебаний поменялся бы с ней местами.

Когда начались потуги, повитуха, которая принимала у миледи уже третьи роды, решительно оттеснила его сиятельство к дверям:

– Всё, милорд, теперь вы только помешаете. Ждите там, – она кивнула в сторону выхода.

Арвид, бледный как полотно, с трясущимися руками, попятился к выходу, не сводя глаз с жены. И не вышел в коридор, а вывалился и, прислонившись спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

В таком состоянии его и застал король Эдуард, который уже несколько дней с женой и сыном гостил в замке.

Его величество тихо приблизился и, не спрашивая, вложил в дрожащие пальцы графа бокал вина.

– Держи, тебе сейчас это не повредит. Когда моя Амелия рожала нашего первенца, я чуть не поседел. Бродил по коридору, как неприкаянный, пил один кубок за другим, а потом, когда всё закончилось, отключился прямо в кресле, не дождавшись, пока малыша выкупают и запеленают.

Граф машинально поднёс бокал ко рту и опустошил его в три глотка. Волнение никуда не ушло, но хотя бы его перестало бить ознобом.