Он замолчал, словно боясь спугнуть это хрупкое, только зародившееся доверие, и продолжил – голос его стал ниже, мягче, осторожнее, будто он нёс в руках переполненную чашу, и каждое лишнее движение грозило расплескать её содержимое.

– Тем горше было осознание, что для него ты была лишь ступенью к Перекрёстку! После вашей брачной ночи, терзаемый стыдом и ревностью, я уехал на рассвете, и следующие несколько месяцев не знал, как ты живёшь. А когда ты очутилась у меня в руках – без сознания, избитая, остриженная, едва живая – я корил себя, что не вернулся раньше.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, осторожно взял её ладони в свои и поднял голову.

– Ты – моя радость, мой свет и спасение! Я люблю тебя не за что-то, а просто потому, что ты есть, ведь без тебя мир теряет краски, а с тобой обретает смысл. Ты – моя жизнь, Лари! Я мечтаю засыпать и просыпаться рядом с тобой и делить радости пополам. И иметь право целиком брать на себя заботы и печали, ограждая тебя от всего, что может причинить боль. Я не обещаю тебе безоблачного неба – жизнь есть жизнь. Но обещаю – пока я рядом, тебя не коснётся одна буря.

Он осторожно сжал её пальцы.

– Ты спрашиваешь, согласен ли я? – голос его, сначала тихий и почти несмелый, вдруг окреп, наполнившись той решимостью, которая рождается не из гордости, а из глубины сердца, когда оно наконец находит свои слова. – Лари, я согласен тысячу раз – на всё, что ты можешь мне предложить, на каждое твоё условие, на каждый твой страх и на каждую твою надежду! Согласен сегодня, согласен завтра, согласен всегда – потому что с тобой я хочу быть и в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности, и в здравии, и в немощи.

Он продолжил, и в голосе его звучала такая теплота, что Илларита, сама того не замечая, подалась вперёд, будто пытаясь удержать каждое его слово прежде, чем оно растает в воздухе.

– Я буду не просто твоим мужем – я стану твоим другом, твоим защитником, твоей опорой, тем, кто не даст тебе упасть, когда путь покажется слишком трудным. Я буду любить тебя, пока бьётся моё сердце, а когда оно однажды остановится – любовь никуда не исчезнет, потому что ты для меня не просто женщина, а смысл жизни. Ты – весь мой мир, Лари!

Он отпустил её руки, поднялся и, не в силах больше сдерживать то, что рвалось наружу, притянул её к себе – осторожно, почти благоговейно, будто она была сделана из самого хрупкого стекла, и любое неловкое движение могло разрушить это долгожданное счастье.

– Будь моей женой, Илларита! Будь моей семьёй, моим домом, моей тихой гаванью, куда я всегда смогу вернуться, усталый и разбитый, зная, что меня ждут.

Она обвила руками его шею и прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце, как сбивается его дыхание, как дрожат его руки, обнимающие её.

– Да, – выдохнула она куда-то в его камзол, боясь, что если поднимет голову, то расплачется и уже не сможет остановиться. – Да, Арвид, да! Я искала тебя так долго, порой уже отчаиваясь и думая, что такого просто не существует, но ты нашёлся, и теперь я точно знаю: кроме тебя, мне никто не нужен.

Он поцеловал её – долго, нежно и с таким жаром, будто она подарила ему не просто согласие, а целую вечность счастья, вечность любви, вечность того света и тепла, которых он был лишён все эти долгие, пустые и такие одинокие годы.

Они стояли, обнявшись, в тишине библиотеки, когда вдруг дверь мягко заскрипела, и на пороге появилась горничная.

Девушка на мгновение замерла, обнаружив графа и леди в столь компрометирующей позе, но, верная своему долгу, тотчас опустила глаза и, слегка кашлянув, чтобы привлечь внимание, произнесла:

– Леди Илларита, простите, но его светлость граф де Сафир просит вас и графа де Монтерея безотлагательно пожаловать к нему в кабинет.

Когда Илларита и Арвид, взявшись за руки, переступили порог кабинета, граф поднял на них усталые, но всё ещё зоркие глаза.

И в тот же миг его взгляд упал на сплетённые пальцы, которые никто из них даже не подумал разомкнуть перед дверью.

Облегчение, такое явное и такое долгожданное, разом смыло с его лица печать тревоги, и, откинувшись в кресле, он перевёл дыхание, будто только что с его плеч свалилась тяжёлая ноша.

– Слава духам, – произнёс он негромко, но с той глубинной искренностью, которая не нуждается в громких словах. – Я уже начал бояться, что вы не найдёте общего языка или что в последний миг один из вас передумает. Но, как вижу, мои страхи были напрасны.

Арвид и Илларита переглянулись, и девушка, почувствовав, как пальцы графа чуть заметно сжали её ладонь, улыбнулась – спокойно, без тени прежней тревоги.

– Мы всё решили, папа, – сказала она, подходя ближе. – Арвид сделал мне предложение, и я… я счастлива.