- Себе сделай! – возвращаю ему подачу. – А лучше пойди сдай все анализы на венерические заболевания и выкинь чёртову подушку, о которую тёрся чем ни попадя.

- Тебя просто просили поговорить с матерью, - буравит он взглядом младшую дочь. – А ты что устроила?

- Она же невменяемая! – пытается защищаться Ника, искажая лицо, а я горько прикрываю глаза. Ну вот и дожили. – У неё как климакс начался…

- Рот закрой, - не могу больше слушать это.

Никогда не позволяла в сторону детей ничего подобного. Да, бывало, наказывала, ругала. Но без криков. Без угроз и унижений. Для меня ребёнок – маленький взрослый, с которым следует говорить серьёзно. Позволять принимать решения, что не повлекут за собой Армагеддон, но позволят становиться самостоятельнее год от года.

Однажды я услышала о женском воспитании, которое подавляет мальчиков и не даёт им возможности стать мужчиной. Как только они способны ходить, мы требуем от них подчинения, потом в детском саду их учат быть правильными, отмечая тех, кто ест чисто и засыпает сразу. А в школе новая женщина ставит в рамки, где есть определённые требования. И так ведём ребёнка до выпуска из школы, а потом говорим: да будь ты уже мужиком, в конце концов!

Вот за Тимку мне не стыдно. Он не только моя радость, но и опора для Марины, хоть у нас и отношения не задались.

- Да пошли вы все! - презрительно окидывает взглядом нас Ника, будто мы грязь на сапоге. Нет любви, нет жалости, нет банального человеческого понимания. Она готова страдать лишь за деньги, но сейчас уже и это не мотивирует. А, может, не верит до последнего, что Штоллер лишит её пособия. – Идём! – просит Никиту. – Тоже мне семейка, даже нормально отпраздновать не можете.

Она отправляется в сторону ворот, за которыми разместились остальные машины собравшихся на моём крахе жизни, а я поворачиваюсь к Штоллеру.

- Ты знал? – пытаюсь высмотреть в его глазах ответ. В бесстыжих глазах, которые лгали и прежде. Не думаю, что всё обошлось без него. Слишком сложно, чтобы матери не сказали таких подробностей. Конечно, он знал. Не мог не знать. Ему же звонили. Он занимался вопросами похорон.

Выходит, все кругом были в курсе, и только я, как слепой котёнок, тыкалась в углы, пытаясь унять свою боль.

- Так было надо, Лёля.

- Тебе? – чувствую, что снова плачу, и быстро смахиваю слезу со щеки, руки складываю на груди. Только не закрыться от его холода, пронизывает насквозь цинизмом. – Кому надо было, Серёж? Кто ещё знает?

Перевожу взгляд на притихшую Надю и падаю в глубокую яму от того, как она на меня смотрит.

- Нееееет, - тихо выдыхаю, качая головой. – Не может быть, - ладонь прижимаю к губам, и я чуть не падаю на чёртовых каблуках, сделав небольшой шаг назад, но Штоллер тут же реагирует, успевая ухватить за руку. Баланс восстанавливается. Только спасибо не будет.

- Оль, давай, пойдём, - ласково говорит Надя. Совсем, как со своими собаками, которые боятся. Сама видела, как из забитой дворняги животное превращается в радостное существо, которое без ума от ласки. Именно после вот такого её тона голоса.

Надя умеет любить, и её в обратную сторону тоже любят кобели на четырёх лапах. И я, которая безгранично доверяла…

- Никуда с вами не пойду, - быстро качаю головой, смотря, как из дверей показываются две подруги с прежней работы. Они одеты и тоже хотят уйти. Неудивительно. Мы бросили гостей, устраивая разборки на улице. Представляю, как они себя чувствовали, сидя в чужом доме за накрытым столом, пока хозяева решают свои проблемы.

- Оль, - обращается одна из них ко мне. Ну не могут же они взять и проскочить мимо незамеченными. – Пора нам, - будто извиняется.

- Да, - соглашается вторая. – Мне из дома позвонили, срочно приехать надо. Ты не обижайся только, хорошо? Потом как-нибудь встретимся.

Все лгут.

Начиная от изменяющих мужей и родителей, которые покрывают Деда Мороза, заканчивая подругами, которым позвонили, и мошенниками в телефоне.

Мир состоит из лжи и боли.

Скорая останавливается у ворот через двадцать минут. Хотя бы в чём-то Штоллер говорит правду.

- Где больная? – окидывает взглядом собравшихся молодой, но уверенный в себе фельдшер. Низенький и коренастый, а на голове уже залысина. Рядом женщина постарше зевает в кулак, закрываясь спиной напарника.

Только меня угадать не сложно по залитому кровью пальто, которое отказалась снять. На платье тоже попало. В голове шумело так, будто там сейчас что-то лопнет. Звенела струной боль, проткнув гвоздём висок и затылок. Но это повезло, что стенка сосуда лопнула в пазухе, а не в желудочках мозга.

- Оль, давай, - Надя трогает меня ладонями, чтобы помочь, и я в который раз одёргиваюсь.

- Да уж сама.