- Ментовская дочка, дело не возбуждали, с..ки. А если бы потащила за собой кого-то? Вот тебе воспитание, вседозволенность. Небось родители в жопу целовали, - кажется, он перешёл на что-то своё, будто всеми этими историями он ругает не гипотетических людей, а конкретного человека, который знаком именно ему.

- А ещё…

- Замолчите уже, - не выдерживаю, опуская стеклоподъёмник, и в тёплую душную машину врывается прохладный воздух и звуки улицы. – Не смейте говорить о моей дочери, если ничего не знаете. Если считаете, что ваше пустомельство кому-то интересно – спешу огорчить. Нельзя судить людей по слухам, это глупо и неправильно. И может оказаться, что вы везёте человека, так или иначе связанного с трагедией.

Закрываю глаза, надеясь, что больше он ничего не скажет. И мне не придётся отвечать.

Я не была намерена вступать в полемику. Просто не выдержала, когда на дочь наводили напраслину. После смерти или хорошо, или ничего. А тут лилась грязь такая, что я не могла промолчать.

Сомнений быть не могло, он говорил именно о ней. Слишком много совпадений.

Оставшуюся дорогу преодолеваем под звуки музыки и надоевший красный, ожидая под светофором другой цвет. Наконец, достигаем финальной точки и прощаемся навсегда.

Больница стоит исполином, храня секреты и молчание.

Второй виток волнения заставляет идти быстрее, чем делаю это обычно, и убеждаю себя не бежать, потому что несколько минут ничего уже не изменят. Лишь паника раскрутится на максимальное количество оборотов в моей груди, принимаясь натирать внутренности так, что они начнут гореть.

Штоллер в порядке, если не считать раскрасневшегося лица. Меня даже пускать к нему не хотели, потому что он сильно нервничал после ухода Ники. И знаю почему. У него два выхода: отсюда к звёздам или в тюрьму. И бог знает, что они наобещали друг другу с дочерью.

Но, пожалуй, пришло время поговорить начистоту.

- Лёля, спасибо, что пришла, - расшаркивается он передо мной, усаживаясь на кровати.

- Зачем приходила Ника? Только не ври, что соскучилась. Я всё знаю, Серёж, - смотрю на него, не отрываясь. Эти чёртовы игры утомили вконец. Я не стану больше бегать и бояться за его жизнь. Она принадлежит лишь ему, так пусть распоряжается, как знает.

- Зачем ты полезла во всё это? – встречный вопрос, прозвучавший с неимоверной горечью.

- Что ты сделал с нашей дочерью, Штоллер?

Но он лишь качает головой.

- Ника сядет, Оль, если ты продолжишь. Если ты не отзовёшь какого-то там Егора. Кто это вообще?

- Разве это важно?

- Любовник твой? – видно, как ненависть сочится сквозь слово. Мой муж изменял мне всю жизнь, но слово «любовник» из его уст звучит с таким омерзением, будто это я предала нашу семью.

- Это частный детектив, - понимаю, не скажи, он будет мусолить именно эту тему, а не какую-то другую. – Я знаю, что в крови Полины было снотворное, - раскрываю ему все карты. – А теперь ты мне скажи: а ты знал?

Немигающий взгляд, пока Штоллер раздумывает, до какой степени посвящать меня в эту историю.

- Не отвечай, всё и так ясно. Полина поняла, что у тебя связь с её подругой, и ты решил её …, - перехватывает горло, потому что произнести «убить» неимоверно тяжело.

К глазам подбираются слёзы, дрожат на поверхности, и, как только накопится достаточно, сбегут от меня по лицу.

- Не говори ерунды, я любил дочь! – негромко рычит Штоллер. – Никогда бы я не причинил ей вреда, ты слышишь?

- Что твои слова, когда поступки говорят обратное, - пожимаю плечами. - Ты знал, что она в положении, и не сказал. А ещё, что это не был несчастный случай! Ты же скрыл это ото всех! Ты заставил всех знакомых солгать!

Моргаю, отрезая воду каплями, и первые из них стекают по щекам. Не намерена плакать, но это выше моих сил: быть сильной настолько, чтобы не показывать, что мне неимоверно хреново.

Он оглядывается, пытаясь высмотреть в палате камеры. Будто под присягой теперь станет изливать мне душу.

- Если в тебе осталось хоть что-то от того мужчины, которого я знала, признайся, Серёж, - молю его. – Ради Поли. Просто скажи, как всё было. Это дело времени, и правда вскроется. У тебя есть шанс сказать мне всё прямо сейчас.

Лукавлю. Откуда мне знать, найдёт ли Егор доказательства, но Штоллер закрывает глаза, на мгновение, а потом начинает рассказывать.

Сознание не такое ясное, как раньше. Последствия, мать их. Но уже то, что не хожу под себя, радует. Сдохнуть проще, чем валяться овощем, ожидая, пока тебе сменят памперс. Не дай бог до такого дожить.

Признаться, удивился, увидев на пороге Нику. Она была бледная и потерянная, совсем как в детстве, когда ещё могла быть не последней сукой, а ребёнком: маленьким и беззащитным.

- Пап, поговорить надо. Просто послушай.

И тогда я понял, что всё. Дождался. Взяла нас за жопу Лёля и наша доблестная полиция. Заставлял мозговое колесо крутиться быстрее, чтобы решить задачу со звёздочкой. Да нихера. Будто ступор какой-то, а напротив белое лицо дочки.