Я жду её слов. Только, не произнеси она их, всё равно ясно, что хочет сказать.

- Я боялась. Я всегда боялась отца, потому что он обещал наказать меня, если я открою рот.

- Ника, мне страшно. Где ты? Давай я приеду, - пытаюсь расположить её, чтобы она доверилась. А на самом деле мне до чёртиков не по себе, как она играет. Но сейчас мне следует её переиграть.

Моя родная дочь мне не доверяет… Дожили…

Мы жили столько лет бок о бок, не зная друг друга до конца.

Господи, какая же я ужасная мать!

- Ты же уже всё поняла, мамочка, да? Ты поняла, что он запугивал меня, - тем временем гнёт она свою линию.

Холодеют внутренности. Страшно слышать, как близкие люди лгут, зная при этом правду.

- Его больше нет, успокойся. Всё будет по-другому. Приезжай домой, Ника. Он не причинит тебе вреда.

Я прощаюсь, отключая телефон. И хочется гаджет выбросить, словно он неимоверно грязный от нашего разговора.

Отпускать меня так просто не намерены, потому сажают в машину, и мы добираемся до квартиры, где я в одиночестве принимаюсь ждать Нику наверху, пока внизу ждут представителя власти.

У меня есть возможность позвонить и сказать, что приезжать не следует. Что я всё знаю, и на самом деле Штоллер жив! Вместо этого брожу без света туда и обратно, не в силах найти себе место. Потом достаю семейный альбом, усаживаясь на диване, и зажигаю лампу.

У всех моих детей есть первый альбом до года. Где вложены первые волосы, фотографии по случаю, растущие ладошки и вписан каждый зуб и лепетание.

Не только Тимке достались воспоминания. Я оставила их для каждого. Но сейчас у меня в руках общий альбом, где я, Штоллер, две дочки и сын. На ёлке, концертах, на море, в гостях у бабушек. Где мы простая счастливая семья, а не то, что с нами произошло теперь.

Добираюсь до фотографии, где лишь трое. Тимка держит большую рыбу, Поля смеётся так заливисто, что, кажется, будто я именно сейчас слышу её смех. Ника скривила нос, сложив руки на груди, и презрительно смотрит на брата и сестру. Не знаю, любила ли она хоть когда-нибудь тех, кто был рядом, или же только позволяла любить себя.

На часах шесть. Ей давно пора приехать, только она не торопится. А может, и вовсе не придёт. И, когда я теряю всякую надежду, звонят в дверь.

Как только одна сигарета заканчивается, её сменяет другая. Назад дороги нет. Хоть бы получилось, а вообще, надо было довести всё до конца, чтобы быть уверенной. Но меня спугнула чёртова медсестра, которая пришла проверять палату.

Кто бы знал, что чуть меньше месяца назад всё было в шоколаде, а теперь жизнь повернулась ко мне жопой. Изобретите уже машину времени, отмотать всё обратно.

Если бы я догадывалась, что сделает с.ка Катя, я бы придушила её. Когда бабки отца были нужны – раздвигала ноги, а теперь захотела соскочить. Намекала ему, видите ли, а он хотел продолжения, потому притащила к нам.

Нашла методику, дрянь. Только кажется, что за её поступками стоит не то, о чём она говорит. Тут нечто другое, и кому-то было надо, чтобы мать узнала об этих двоих.

Вытягиваю руки. Чёртовы пальцы дрожат. Затягиваюсь, как можно глубже. Никотин дарит успокоение, а вообще нам самим хочется обманываться. Совсем, как мать, которая сидела в своей келье пару последних лет.

- И не надо было вылезать, - говорю ей в никуда.

Она меня не слышит, потому что хрен знает где. А я прячусь, как крыса, боясь высунуть нос на улицу. И всё почему? Потому что родная мать устроила на меня охоту, как на дикого зверя. И кто её только надоумил поднять дело?!

Бл.. Всё же так красиво похоронилось, но нет, откапывает труп, который не надо было даже трогать. Если они узнают, что было на самом деле, пи… всему. Да, именно.

- Ну что, ты довольна, что сломала мою жизнь, сестричка? – поднимаю голову вверх, обращаясь к потолку, и затягиваюсь в сотый раз. Уже тошнит от никотина.

Я не слетела с катушек, нет. Просто…

Вздрагиваю, когда слышу звонок телефона, и подхожу, смотря на знакомый номер.

Мать. Что ей надо? Не беру, а она набирает снова. Может, по поводу Штоллера? Или хочет сказать, что больше не стоит бояться?

«Отца больше нет. Перезвони».

Прилетает сообщение, и я шумно выдыхаю. Если бы подозрения пали на меня, она бы вряд ли так спокойно говорила. Мать не умеет врать. Может, он реально облегчил мне жизнь?

Надежда теплится, и я перезваниваю.

- Что случилось? – говорю вкрадчиво.

- Позвонили из больницы. Говорят, сердце.

Улыбка растягивается сама, но внутри червяк всё ещё точит.

- Ты рада, наверное? – хмыкаю в телефон.

- Должна?

- Ты его ненавидела!

Надо показать, что именно у неё была неприязнь к отцу, а я – жертва обстоятельств.