Я не говорила фельдшеру, что случилось. Наверное, она прочитала это в моём собачьем побитом взгляде, транслирующем безысходность. Одногодка, может и чуть младше. Только рядом с ней я чувствовала себя какой-то маленькой и несмелой, пока она тащила меня по коридору, а позади замыкал шествие мальчишка с оранжевым боксом.

- Мне с женой поговорить надо, - ставит по-деловому Штоллер, и я боюсь, что его тон перебьёт мою просьбу.

- Всё потом-потом. КТ срочно делать везём. Надо посмотреть, что за последствия, - не сдаётся ледокол.

Надя ахает, прикладывая ладони к лицу. Сергей задумчиво провожает взглядом, не вынимая рук из карманов, пытаясь просчитать шахматную партию, определить лжецов среди себе подобных.

- Я поеду следом, - постановил. Припечатал. Желает ехать конвоем, будто и впрямь боится, что сбегу. А я до конца и не понимаю, как может сочетаться забота и предательство. Будто в один флакон налили чего-то лёгкого, как луговые травы, и смердящего, как смрад общественного туалета. Только последнее уже ничем не перебить.

Зачем таким, как Штоллер, жена, когда можно иметь молодую любовницу? Семьянин года, его мать.

Сжимаю чужую руку, прося защиты, и женщина схватывает на лету, будто только всю жизнь и делала, что различала желанье других.

- А я вот позвоню, куда следует. Ишь, чего вздумал, за руль пьяным. У вас тут, поди, веселье в разгаре. Сядешь сейчас, человека собьёшь, а нам потом спасай?

- Людмила Петровна, - мальчишка делает круглые глаза, пытаясь урезонить коллегу. Только у меня такое чувство, что она ненавидит всю эту мишуру и праздность. Большой дом, который можем себе позволить. Красивую мебель и холёность, пока у неё там где-то мать с инсультом в какой-нибудь старенькой хрущёвке с советским ремонтом. А у неё вторая смена с мешками под глазами.

- Я поеду, - вызывается Надя, на которой уже куртка и шарф тащится шлейфом позади, превращаясь из белого в бурый.

- Нет у нас места, - отказывает ей снова медичка, и я неимоверно благодарна ей, отрабатывающей умело три тысячи, что она тут же сунула себе в карман, как только я достала их из шкафа, где лежали деньги на всякий случай. Вот и пригодились, что называется.

Ухожу без гроша в кармане. Даже мелочь и та не звенит. Так привыкли все к картам, что и забыли, когда держали деньги в руках. И теперь бы не пришлось, если бы не побег.

Она будто телохранитель толкает меня внутрь кареты Скорой помощи, тут же закрывая дверь. И металл с маленьким стеклянным окошком прячет меня в нутре жестяной банки.

Не видеть, не слышать, не знать.

Какое шоу: надрывное, запоминающееся. Сегодня все, кому не лень будут обсуждать торжество.

Машина дёргается, и я вижу, как суетятся на крыльце собравшиеся. Команда решает, какого бойца послать. Они просто так не отстанут.

Перебираюсь к заднему окну, смотря, как Надя дёргает запертую дверь машины Толика. Что-то кричит, а тот, по всей видимости, не может найти ключи.

Машина Штоллера спрятана в гараже. Я лишь предполагаю. Потому даже не могла подумать, что в доме кто-то есть. Даже дверь предусмотрительно закрыта. Только кто бы подумал, что снаружи она так же открывается, как изнутри.

Ещё тогда меня смутили ключи на полу, что выпали с другой стороны. И уже потом поднялась в спальню, будто что-то почувствовала.

- Вам куда? – интересуется через прорезь женщина, сидя рядом с водителем. Для меня выделена отдельная камера, и на ухабе подбрасывает так, что скольжу по белой каталке, чуть не ударяясь головой о стену.

Нигде меня не ждут. Сбегая, даже не думала, куда. А теперь понимаю, что придётся принять решение. Штоллер догонит, как пить дать. Если захочет. Он даже меня добивался усердно и до победы, хотя я поначалу от него нос воротила. Он догонит, чтобы добить…

За поворотом небольшой тупик, а дальше дорога по прямой. И как только дача скрывается из поля зрения, требую остановку. Просто потому, что иначе он заставит меня с собой говорить.

Думала, такое бывает только в фильмах.

Стою, дрожа, в тупике, прячась за большим мусорным баком, пока мимо не проезжает машина. Может, Штоллера, может какая другая, отсюда тяжело узнать. Мелькнула и пропала, а я вцепилась в воротник, будто именно в нём спасение.

Не знаю, что скажет потом фельдшер мужу, когда поймёт, что меня нет в Скорой. Как и не могу представить, куда идти дальше.

Домой? Туда, где всё пропитано ложью? Где всё так же стоят диваны и шкафы, а на столике вазочка со сладким, которым я заедала своё горе? Может, Штоллер и туда приводил Катю? Кто знает.

Телефон звенит в кармане. Единственное, что утащила с собой.

Надя. Ну, конечно. Кто же ещё.

И если задуматься, она же из лучших побуждений. Как подруга, оберегающая от беды. Только отчего же настолько тошно и гадко, будто вся спина в язвах от чужого вранья.

Имя Нади сменяется невесткой, и сердце заходится в груди снова.