Поднимаю взгляд и встречаю ее глаза. Там нет прежней боли, только усталость и что-то, что похоже на прощение. Хотя мое воспаленное сознание могло выдать желаемое за действительное.

— Мне нужно уложить дочь, — говорит она, протягивая руки к Софе.

Я осторожно передаю дочку ей. Лера прижимает ребенка к себе, и я смотрю на них. Две мои девочки. Мои. И я поклялся себе: я сделаю все, чтобы никогда больше их не потерять.

Это уже, наверно, тысячная попытка Еси до меня дозвониться. Телефон на столе вибрирует с такой силой, будто пытается пробиться сквозь тяжелое молчание, которое я установила между нами. Кажется, его гул проникает в меня, проникает прямо в мои нервы, заставляя их натянуться до предела. Но я не поднимаю трубку. Сердце колотится, словно у маленькой девочки, которую вот-вот застукают за шалостью. Я понимаю, что должна быть мудрее своей дочери, ведь это я здесь взрослая. Но обида... Она такая сильная, такая живая. Она лежит на душе, словно тяжелый камень, который я не могу сдвинуть.

Вибрация смолкает, но только на мгновение. Телефон снова оживает. Экран светится её именем, и я, несмотря на все усилия, не могу не посмотреть. Пальцы дрожат, когда я наконец поднимаю телефон, ловлю дыхание, а потом резко сбрасываю вызов. Но внутренний голос не даёт покоя.

"Ты должна быть мудрее. Ты её мать. Это твоя ответственность, твой долг, твоя любовь."

Наконец, я сдаюсь. Телефон вибрирует в очередной раз, и я, уже не выдержав, хватаю его со стола. Большой палец дергается, когда касается зеленой кнопки, будто она обжигает. На другом конце провода слышится ее голос – тихий, уставший, словно ее жизнь давно потеряла краски.

– Мам... – начинает она едва слышно. Голос доносится будто издалека, и я мгновенно чувствую, как напрягаюсь. Сердце сжимается, как от слабого, но болезненного удара.

После её слов наступает тишина. Долгая, неловкая, болезненная тишина, от которой мне хочется кричать. Я слышу ее дыхание – неровное, прерывистое, будто она сейчас разрыдается. В комнате все вокруг кажется замершим. Только звук телевизора из детской пробивается сквозь натянутую паузу – Софка смотрит «Царевны». Её смех вдалеке кажется странно неуместным в этом моменте.

Я не выдерживаю первой. Эти минуты тишины давят на меня, как невидимая сила.

– Еся, ты хотела что-то сказать? – подталкиваю ее, стараясь говорить ровно, но в голосе все равно проскальзывает раздражение.

– Мне стыдно, мам. И я себя ненавижу.

Эти слова словно раскалывают мое сердце. Гнев, обида и любовь – все смешивается в один бурлящий коктейль. Но я стараюсь держать себя в руках.

– Ты сделала мне больно, Еся, – говорю, чувствуя, как внутри закипает горечь. – Это был твой выбор, понимаешь? Ты уже не маленькая девочка, чтобы тебе все сходило с рук. Я не знаю, почему так вышло. Мне казалось, что я всегда старалась вкладывать в тебя только самые лучшие качества. Я ни разу не давала тебе повода сомневаться в том, как сильно тебя люблю. Но, видимо, для тебя это было не так важно.

Я слышу, как она всхлипывает. Эти звуки трогают мою душу, но я не могу позволить себе сломаться. Ее слезы – это, возможно, манипуляция. А может быть, ей и правда стыдно. Только разве от этого станет легче? Время не повернуть назад. Всё уже случилось.

– Ты права, мам, – шепчет она сквозь всхлипы, – Я поступила как дерьмо. Я не хотела, чтобы все закончилось так. Каждый день я хотела рассказать правду тебе и папе. Каждый день собиралась с силами. Но мне было страшно...

– Поэтому ты решила продолжать лгать? – спрашиваю холодно, – Лгать двум самым близким людям. Отец и я... Мы всегда считали, что семья – это главное. Ты была нашей гордостью, нашей огненной девочкой. Может быть, поэтому сейчас так больно. Разочарование в тебе, Еся, просто чудовищное.

– Мам... – всхлипывает она, – Прости меня. Мне больше нечего сказать. Я виновата, я это знаю.

Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как у самой слезы подступают к горлу. Я не могу так просто простить ее. Боль ещё слишком острая, свежая.

– Мне нужно время, чтобы простить тебя, – отвечаю наконец, стараясь говорить твердо. – Надеюсь, ты это понимаешь. А сколько времени – я не могу сказать.

– Да, мам. Хорошо, – звучит тихий голос.

Тишина снова повисает между нами, но на этот раз я чувствую, что разговор еще не закончен. И действительно, ее голос снова прерывает молчание.

– Мам... Я не имею права сейчас ни о чем тебя просить. Но мне больше не к кому обратиться. Можно попросить у тебя помощи?