Мужчины обмениваются новыми номерами телефонов, Владимир сообщает, что отправит сейчас же патрульную машину прочесывать окрестности, и что они с Максимом обязательно должны встретиться в неформальной обстановке.

— Это мой сослуживец. Вовка Польский, — как только мы выходим на улицу, Максим тут же объясняет мне ситуацию.

— Ты служил?

Почему он никогда об этом не рассказывал… Почему я так мало знаю о собственном муже?!

Мне больно и обидно, что за столько лет брака мне не удалось сделать так, чтобы он мне открылся. И сколько еще может быть скелетов в шкафу у Максима.

Максим открывает дверь машины, помогает мне забраться внутрь, потому что меня всю трясет, колотит то ли от злости, то ли от обиды.

Хотя мне кажется там намешана уже такая ядерная смесь из чувств и эмоций, что я попросту не справляюсь и не контролирую.

— Отвези меня, пожалуйста, в цветочный. Сегодня поставка будет, нужно принять цветы, — включаю печку, хотя на улицу тепло, просто изнутри бьет озноб и кожа вся ледяная.

— Лер, — Максим заводит двигатель, аккуратно выруливает с парковки у полицейского участка, — Ты же знаешь Есю. С ней все в порядке, я уверен, просто протестует и показывает свой характер. А подружка ее покрывает. Не накручивай себя только, умоляю. Ты похудела, — он тяжело вздыхает, — Выглядишь изможденно. Я переживаю за тебя.

— Да что ты, — едко выплевываю, ловлю его взгляд, заставляю себя убрать из голоса иронию. Нам нужно поговорить, хоть один раз без взаимных упреков, — Я просто очень устала. Знаешь, терять семью… Это сложно. Местами даже больно.

— Это ты пришла ко мне и сказала про развод, Лер. У меня даже в мыслях такого не было.

— Ты знаешь почему я так сказала. Не делай вид, словно это я сошла с ума и превратила нашу жизнь в ад, прошу тебя. Не делай такое лицо, — прикрываю глаза, — Словно это не ты привел бывшую жену в наш дом и заявил, что она будет жить с нами.

Макс молчит. И я больше ничего не говорю. Хотя так хочется все обсудить и поставить жирную точку. Мы должны что-то окончательно решить.

Нам нужно договориться, как дальше жить.

— Я влюбился в Лолу с первого взгляда, — он резко нарушает тишину, — Знаешь, вспышкой увидел ее профиль, рыжие волосы, и так и застыл посреди холла. Она стояла такая хрупкая, беззащитная, очень красивая.

— Ты сейчас серьезно? — ревность обжигает, я беснуюсь внутри, умоляя, чтобы он заткнулся и не продолжал эту пытку.

— Я в тот момент сразу понял, что это на всю жизнь, что она мать моих детей. Моя женщина… Знаешь, у мужиков так бывает. Увидел и залип. И мир уже вокруг не замечаешь. Думаешь ей мои ухаживания нужны были? О, нет, — он усмехается, поворачивая руль влево, а я сгораю заживо, еле сдерживая слезы. Хочется выйти из машины на ходу, лишь бы не слышать его, — Она бегала от меня, но все же… Я был слишком настойчив.

— Максим, — хриплю, не узнаю свой собственный голос, — Ты зачем меня так мучаешь? Скажи мне… За что?

— Лер, послушай. До конца.

— Я не хочу…

— Пожалуйста, — давит голосом, — Это важно.

Закрываю лицо ладонями, глубоко дышу. Благо до магазина осталось ехать минут семь, я потерплю, я выдержу.

— Еська была долгожданным ребенком, я не мог поверить, что стану отцом. Еще и от любимой женщины, ты бы видела меня, Лер… Я с ума сходил от счастья, горы готов был свернуть. Особенно, когда родилась дочь. Это был взрыв, фейерверк. В общем такие эмоции я не испытывал больше никогда, неповторимые ощущения эйфории, счастья и праздника. Только вот, — Максим замолкает на секунду, его лицо становится задумчивым и очень грустным. Словно он вспомнил что-то неприятное, — Лола не испытала такого же счастья. Она, конечно, любила Есю… Но не так, как ты.

— Подожди, — я приоткрываю рот от легкого шока. Он знал о том, что Лола была никудышной матерью? Знал?

— Ты настоящая мать для Еси, поверь. Ты самая лучшая мать, какая только могла быть у Еськи. Но я не могу отобрать у Лолы возможность видеться с дочерью, какой бы она матерью не была. Если ей станет легче и это приведет ее в норму, то я пойду на поводу у ее желаний. И нет, Лер, не потому что я ее до сих пор люблю. А потому что, мать его, чувствую свою вину по сей день, что заставил ее сохранить ребенка, заставил ее родить. Это была моя прихоть. Моя блажь. Разве я могу ее упрекать в том, что она не была готова к материнству?