— Да очнись ты, Максим! — я на секунду повышаю голос, а потом успокаиваю себя, — Лолита с тобой и со мной абсолютно разная. Она не такая хорошая, как ты думаешь. У нее есть конкретный план и она его придерживается. Аксенов, если ты будешь вестись, то наша семья распадется. Она все для этого сделает и глазом не моргнет.

— Ладно, я тебя понял. Потом поговорим, — он просто разворачивается и начинает уходить. Я в шоке смотрю ему вслед, не веря, что он так подло закончил разговор, — Я посплю на диване.

— Что?

— Тебе нужно остыть, Лер. А у меня завтра совещание важное, не хочу выяснять отношения всю ночь. Спокойной ночи!

И скрывается за поворотом, оставляя меня в полном шоке и недоумении.

Ну все. Первая трещина уже появилась.

Утром я уже не застаю Максима в квартире, мне тяжело от мысли, что он спал не рядом. Словно его и не было дома. А утром просто уехал.

Он так не делает никогда. Совместный завтрак в нашей семье — это традиция. Максим человек постоянства, даже в еде. По будням на завтрак он всегда съедает два яйца всмятку, бутерброд на чиабатте с сыром Масдам и сливочным маслом. И свежесваренный кофе.

Я не помню дня, когда было иначе. Но с появлением в нашей жизни этой женщины, все стало иначе.

Унять рвущееся сердце не получается, закусываю большой палец кончиками зубов и терзаю себя, изводя мыслями. Говорят, что женщина должна быть мудрее, а как тут можно быть мудрее, если гулкие стуки сердца мешают трезво мыслить.

Набираю мужа, жду долгие три гудка. Максим берет трубку, но молчит. Ничего не говорит, а у меня тоже все из головы вылетает.

Зачем позвонила то?

— Куда ты уехал?

В ответ тишина. Свожу брови к переносице, а подсознание уже подкидывает картинки не самого приятного характера.

— Ты не хочешь разговаривать, Макс? Я же ничего плохого не сделала, чтобы ты себя так вел. Просто мне больно, понимаешь? Больно и страшно тебя потерять. Нет, моя жизнь не станет хуже без тебя, но я правда люблю тебя всем сердцем, ты мне нужен. И дочка наша… Она наша, Максим. Пускай я не рожала Еську, но ты же знаешь, как много она значит для меня. Приезжай домой, давай поедим вместе. Как раньше.

Я говорю медленно, делая небольшие паузы. А он позволяет мне выговориться, дает мне ровно столько времени сколько мне нужно. Но ответа от него так и не поступает.

Мы не ссорились никогда. Поэтому я и не знаю, насколько он отходчивый человек. Неужели наша вчерашняя перепалка настолько его обидела и закрыла от меня?

— Ты так и будешь молчать? Я словно со стенкой разговариваю.

— Лера, — внутри взрыв. Резкий, болезненный, сердце словно по ребрам размозжило, — Я бы хотела сказать тебе спасибо. Ты своими истериками отдаляешь его от себя и приближаешь ко мне. Я, конечно, не стану передавать твои слова Максиму. Но это было мило. Кстати, Еся наша дочь с Максимом., чтобы ты не говорила и не думала там. Странно, что ты это не понимаешь? Ты была временной заменой. Слышишь? Временной.

— Почему его телефон у тебя?

И откуда она знает про нашу ссору… Неужели он с ней таким делится?

О Господи…

Дышать ровно не получается, да если честно вообще никак не получается дышать. В груди все рвет, неприятное ощущение, потому что кислорода критически мало, воздуха совсем нет.

— Ну ты подумай почему… — она усмехается, — Ладно. Давай так. Предлагаю тебе просто молча уйти, по-английски, так скажем. Если ты решишь остаться, то тебе будет еще больнее, ты же понимаешь, что я все равно сделаю все, чтобы вернуть свою семью?

— Ты подлая, Лолита, — усмехаюсь, — Ты бросила свою семью. И все семь лет ты скиталась непонятно где, пока я вытаскивала дочь из депрессии, а Максим учился заново жить. И тебе самой не стыдно просто вот так говорить? Словно они вещи, игрушки для тебя. Я люблю их, а ты предлагаешь мне уйти, оставив все тебе?

— Да, именно это я тебе и предлагаю, Лера. Ладно, я тороплюсь, — ее голос становится каким-то взволнованным, — Подумай над моим предложением.

Ее голос резко сменяется короткими гудками. До крови закусываю нижнюю губу, рев срывается из моего горла, я еле как сдерживаю себя.

Слишком это больно. Я такого никогда ранее не испытывала.

— Мам? — голос дочери как сквозь вату. Даже глаза не могу открыть, боюсь, что это мираж, и дочки на самом деле здесь нет.

Но она здесь. Снова зовет меня, голос взволнованный, но еще сонный, чтобы перейти в истерические нотки.

— Все плохо, да, мам?

— Есь, мне жаль, — хриплю в ладонь, наконец поднимаю голову.