— Да блин! — она отталкивает его, — Вы че? Почему вы ссоритесь? — ее голос превращается в ультразвук, — Мы же идеальная семья. Слышите? И-де-а-ль-на-я! Вы не можете ругаться и бить друг друга?

— У всех людей бывают тяжелые моменты.

Мне сейчас все тяжело. Стоять, говорить, думать. Я хочу просто спрятаться. Но взрослые так не делают. Не убегают, когда им плохо и страшно.

— У вас не бывает! — ее руки поднимаются вверх, она хватается за голову и начинает плакать, — Я не хочу, чтобы вы разводились. Не хочу. У Милы Романовой в прошлом году развелись родители, они стали делить квартиры, машины, потом саму Милу. Я не хочу выбирать с кем жить, я хочу маму и папу. Я хочу, чтобы вы никогда не расставались и были вместе. Я уйду из дома, слышите? Сбегу! Если вы еще раз поссоритесь, вы больше меня никогда не увидите!

Это классический прием подростка. Поставить ультиматум. Но я понимаю, что Еся бы никогда не стала кидаться такими громкими словами.

Она слишком решительные ребенок.

Больше всего бесит, что Максим молчит. Он растерян и видимо думает, что я одна буду разруливать ситуацию.

Но это не я притащила бывшего в свой дом.

— Никто не собирается разводиться, котенок. Но нам нужно серьезно поговорить.

— Вот с таких слов и начинается плохое, — она глотает слезы, надрываясь.

Я схожу с ума. Потому что мне самой бы успокоиться, но надо привести сначала в чувства ее.

— Пап, не уходи только. Не бросай нас! Я не хочу, чтобы меня бросали снова.

Боже… Она явно намекает на Лолиту. Вижу, как меняется лицо Максима, оно темнеет на глазах.

Ему не по себе от ее слов, он явно не ожидал, что его ребенку будет страшно.

— Пожалуйста, пап. Не уходи.

— Еська, ну куда я уйду! Я тебя люблю, дочка. Очень люблю.

Максим поднимает ее на руки, держит крепко, укачивая как маленькую.

— Поклянись, что никогда не бросишь меня и маму. Поклянись своей жизнью!

Наверно я ужасный человек… Но я с замиранием сердца тоже жду, что поклянется. Мне тоже страшно его потерять. Потому что люблю сильно.

Жаль, что не сказала ему раньше, насколько сильно.

— Давайте поговорим. Все вместе.

Мне кажется Максим только сейчас начинает осознавать масштаб проблемы. Я хмурюсь, когда дочь, не отлипая от отца, активно кивает головой.

Ревности нет, но я четко осознаю, что она на его стороне. Просто потому что в ее детском мире я сейчас плохая. Я позволила себе ударить ее отца.

Но дети зачастую очень однобоко смотрят на ситуацию, наделяя ее либо белым, либо черным цветом. Поэтому сейчас я в глазах Еси в черном, а Максим в белом.

Понятия не имею, как мы сможем разрешить ситуацию. Моя обида на мужа настолько велика, что я не готова его прощать.

Ровно в эту секунду осознаю, что его поведение неправильное настолько, что я приравниваю это к предательству.

Он не должен был возиться с ней. Тратить на нее время.

Она ему никто. Она перестала быть кем-то, как только позволила себе выйти за порог дома и не вернуться.

И плевала я на ее проблемы, чтобы там с ней не случилось, она просто не имела права так поступать. И точка.

Какая может быть причина, чтобы уйти и бросить ребенка?

Для меня никакой.

— Пап, ну хоть ты не говори загадками, — Еся наконец отпускает его. Обходит стол и садится в самый центр, а мы как провинившиеся котята по бокам. Чувствую себя униженной, потому что ситуация вогнала меня в состояние, где я должна объясняться.

Хотя если так подумать… То я здесь не главный враг и злодей.

Я вообще не враг и точно не злодей.

— Ну что? Какие новости? Развод, новый ребенок или еще что страшнее? — Еся поясничает, загибая пальца на белой ладони.

А ручка то дрожит. Это не скроешь. Страшно ей. Очень страшно.

Один раз ее семья рассыпалась, мамы не стало, а папа забылся в горе.

А тут опять какие-то неполадки в семье. Ух.

И я тоже бледнею. Новый ребенок сейчас был бы кстати. Как жаль, что я так и не смогла родить. Хотя нет. Я даже не смогла забеременеть.

По анализам все ок. И сколько бы мы не пытались… Ноль результата.

В какой-то момент, когда отчаяние накрыло с головой, я как сумасшедшая стала носиться по бабкам, по святым местам, порги церквей обивала. И все тот же результат.

То есть никакой.