Я рухнула в проём, ударившись коленями о твердый пол. Боль внизу живота вспыхнула с новой силой, заставив меня согнуться пополам.

Ползти… Надо было ползти. Спрятаться.

Зачем?

Темнота ещё более густая, чем в коридоре. Холод, исходивший от стен, был древним, могильным. Но странно… страха не было. Был лишь тупой, всепоглощающий ужас, слишком огромный, чтобы его чувствовать.

Я проползла немного, и рука, выброшенная вперёд, во что-то врезалась. Боль пронзила ладонь, и я дёрнулась. Что-то тяжёлое и металлическое с глухим стуком покатилось по полу, на секунду зазвенев, как погребальный колокол.

Света из приоткрытой двери хватало, чтобы смутно различать очертания. Складированные ящики? Старые боксы? Мне было всё равно. У меня не осталось сил даже на осознание.

Я отползла в угол, прислонилась спиной к чему-то невероятно холодному и выдохнула протяжно, будто выпуская из себя последнее дуновение жизни.

Я больше не могу.

Или… могу?

Время потеряло смысл. Минуты, часы, вечность — всё слилось в одну непрерывную полосу ледяной муки и болезненного внутреннего кровотечения.

Потом… шаги.

За мной все-таки пришли. Палачи…

Тихие, отлаженные, мерные шаги послышались в коридоре. Несколько пар, идущих нога в ногу… Звук, отточенный дисциплиной, а не животной жаждой убийства. Шелест брони, тихий электронный писк, который я слышала уже где-то… в забытьи, в кошмаре.

Коридор за дверью озарился резким, белым светом. Не тускло-жёлтым, а хирургически-ярким светом проекторов, выхватывающим каждую пылинку, каждый след моей крови на полу.

Нашли…

И что? Сдаться? После всего? После жертвы Энора, после своей ярости, после этой последней, жестокой потери? Лечь и ждать, пока чья-то рука нажмёт на курок?

Нет. Даже в этой ледяной пустоте, на дне отчаяния, что-то внутри взбунтовалось.

Я себя не прощу…

Нащупала холодный бластер. Пальцы покалывало, но я крепче сжала рукоять. Так слабо… Пальцы пронзило тысячью иголок, но я сжала крепче. Нащупала скобу курка.

В проёме двери, залитый контровым светом проекторов, возник массивный силуэт.

Был ли смысл прицеливаться? Всё, что у меня было, — это последний выплеск воли, ярости, отказа уйти тихо.

Я взмахнула тяжёлым оружием и нажала на спуск.

Тишину, давившую на уши, рассек ослепительный луч и шипение разряда.

Ещё один выстрел.

И ещё.

Я палила вслепую, в этот ненавистный силуэт, в этот мир, который хотел меня стереть.

Фигура не падала. Она двигалась прямо на меня. Спокойно, неспешно, не обращая внимания на удары энергии, которые должны были сжигать плоть.

Я выстрелила снова. Вспышка, шипение, чей-то сдавленный стон… Попала?

Но он всё шёл — тёмная, неотвратимая гора, надвигающаяся, чтобы раздавить.

Я потянула курок ещё раз.

Тишина. Сухой щелчок.

Заряд кончился.

Я опустила бластер и… улыбнулась горькой, кривой гримасой, в которой не было ничего, кроме чистой ненависти и смирения.

— Гори в аду… — прошептала я в лицо своей смерти.

Силуэт присел передо мной на корточки. Близко, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло — чужое, механическое, от системы обогрева брони. Я подняла тяжёлый, бесполезный ствол и уперлась дулом прямо в центр его массивной груди.

Нажала на спуск.

Тишина.

— Уже сгорел, — произнес голос.

Тьма накрывала меня с головой. Я боролась до последнего, но…

Может это мне зачтется?

Ильхом Гросс

Боль… Она бывала разной: острой, как обломок кости, торчащий из плоти; тупой, как ноющий шрам; леденящей, как вакуум, просачивающийся сквозь пробоину в скафандре. Но та боль, что жила во мне сейчас, была особого рода. Она не локализовалась в теле, она была самой атмосферой, которой я дышал. Воздухом, который обжигал лёгкие. Каждым ударом сердца, которое, казалось, качало не кровь, а расплавленный свинец ненависти и отчаяния.