Один раз нам пришлось резко остановиться у обломка высокой каменной стены. Я вскинул руку, и Эвелин замерла за моей спиной. Она уже научилась доверять моим жестам больше, чем собственным глазам.

По дороге впереди, шагах в пятидесяти, двигались тени. Три... нет, пять существ. Их силуэты, походящие на ящериц, скользили между руинами. Тела были искажены, конечности неестественно удлинены, а движения казались дёргаными — проклятая земля заставляла их корчиться, гоня вперёд.

Я сжал кулаки, усиливая вуаль Пустоты. Магия вокруг нас стала плотнее. Мы замерли, превратившись в часть пейзажа.

Один из демонов застыл. У меня напряглась каждая мышца, готовясь к рывку. Существо медленно повернуло безглазую, покрытую хитином голову, принюхиваясь. Мой покров задрожал от его внимания. Я сосредоточился на точке между его рогами, подавляя собственное дыхание.

Через бесконечные секунды демон издал сухой, щёлкающий звук и двинулся дальше. Когда они скрылись за развалинами, я позволил себе выдохнуть.

— Теперь понимаешь, почему отсюда не возвращаются? — не оборачиваясь, спросил я.

Эвелин посмотрела на пустую дорогу, где только что прошли твари.

— Понимаю. Здесь нет места живым.

Мы продолжили путь. Чем глубже мы заходили в Элларию, тем отчётливее я видел следы того, чем это место было раньше. Это величие проглядывало сквозь гниль и пепел: дороги были вдвое шире, чем где-либо; идеально подогнанные каменные плиты лежали ровно, несмотря на десятилетия запустения и корни сорняков, пробивающиеся сквозь трещины; дома здесь строили не из дерева, а только из камня: резные арки, изящные балконы, которые когда-то, вероятно, были увиты цветами. Даже сейчас, с обрушившимися крышами и пустыми глазницами окон, эти стены хранили память о богатстве и культуре, до которых остальному миру было далеко.

Эвелин шла рядом, медленно оглядывая улицы. В её глазах я видел не только страх, но и скорбь. Скорбь по цивилизации, которая была так прекрасна — и ужасно уничтожена.

— Это... — она осеклась, остановившись у края мостовой, где из серого камня пробивалось нечто инородное. — Посмотри.

Я обернулся. Вдоль всей улицы, уходя вглубь кварталов, тянулись две параллельные железные полосы, глубоко вросшие в дорожное полотно. Ржавчина изъела их, превратив в бурые шрамы на теле города.

— Что это? — спросила она, присаживаясь на корточки.

— Железная дорога.

Эвелин осторожно провела пальцами по холодному, шероховатому металлу, пытаясь нащупать пульс ушедшей эпохи.

— Для повозок? Слишком узко для телег.

— Для машин, — ответил я, глядя поверх её головы на пустые остовы зданий.

Она вскинула на меня непонимающий взгляд.

— Машин?

— Паровых. Железных чудовищ, которые не знают усталости. Они могли перевозить сотни людей и тонны грузов быстрее скакового коня. На живой земле их было мало, и те разобрали для переплавки на оружие.

Эвелин медленно выпрямилась, оглядывая улицу новыми глазами. Теперь она замечала то, что раньше казалось просто грудой хлама: странные металлические конструкции на углах домов, переплетения медных труб, уходящих в стены, остатки зубчатых колёс и поршней, замерших в вечном покое.

— Значит... — она сглотнула. — Эллария была...

— Самой развитой страной на континенте, — закончил я. — Пока мы строили хижины и пахали землю плугом, они подчиняли пар и сталь.

Раньше Эллария была для неё просто легендой, сказкой о павших гордецах. Теперь она видела реальность — растоптанный прогресс. Я посмотрел на руины вокруг. Если даже такая цивилизация, способная ковать железо как воск, исчезла за одну ночь под натиском Разлома... значит, никто в этом мире никогда не был в безопасности. Мы все — лишь пыль.

Мы продолжили путь по улицам, где когда-то, вероятно, кипела жизнь. Теперь здесь царствовали только сквозняки и длинные, неестественные тени. Через связь я чувствовал, как Эвелин захлёбывается в печали. Она смотрела на этот город не как воин, ждущий засаду, а как свидетель на похоронах, пытающийся представить покойника молодым и полным сил.

***

Дни в Элларии тянулись медленно, превращаясь в бесконечную череду серых сумерек. Прошло уже две недели с тех пор, как мы пересекли границу, и каждая миля давалась нам всё с большим трудом. Искажение здесь было настолько колоссальным, что еда казалась безвкусной, а сон не приносил отдыха — лишь лихорадочные видения чужих воспоминаний, застрявших в этих камнях.