Хотя лежала под одеялом с зажмуренными глазами, стараясь дышать ровно, будто если в достаточной степени убедить себя, что всё это просто странный, затянувшийся кошмар — он действительно рассыплется, исчезнет, растает, как пар над чашкой чая.
Но время шло. И ничего не исчезало.
Комната всё так же дышала сыростью. Каменные стены всё так же хранили холод. А за решёткой окна тянулся к горизонту чужой небосвод — с иным цветом сумерек, с иными тенями, с воздухом, который пах не выхлопами, не мокрым асфальтом, а горькими травами и чем-то металлическим. Здесь даже тишина была не та. Тягучая, навязчивая. Живая.
Я медленно высвободила руку из-под одеяла и посмотрела на неё. Узкая кисть, чуть заострённые ногти, кожа бледнее, чем у меня прежде, и странная родинка на запястье. Не моя. Не моё тело.
Значит, догадка верна: я попаданка!
Меня будто переодели в чужую оболочку, оставив внутри прежнее сознание.
Мирослава. Мое имя. Я помнила его, цеплялась за него как за якорь. Руководитель проектов, рассудительная, холодная, тридцатипятилетняя женщина, уставшая от жизни, но всё ещё несломленная. Та, что жила в ритме мегаполиса, пила кофе из одноразовых стаканов и верила, что всё под контролем.
Но сейчас — под контролем не было ничего.
Я не знала, как здесь оказалась. Но визг тормозов из памяти о многом говорил…
А потом появился ОН — обвинитель…Лицо Ангела, но сердце беса. Страшный, опасный человек…
Его ненависть была фактически материальной. А мое нынешнее тело казалось не только чужим, но и непослушным. Словно что-то внутри было повреждено. Или — запечатано. Я не могла говорить. Только дышать. Только слышать. Только чувствовать, как чужая память, слабая и испуганная, дрожит где-то на краю сознания.
Я помнила... монастырь.
Неясно, размыто — но чувствовала каменные коридоры, тихие шорохи платьев, запах ладана, холодную воду в умывальнике. Эта девушка, чьё тело теперь стало моим, жила взаперти. В безмолвии. Её учили молчать, слушать, бояться. А потом кто-то выкрал её. Увёз. Похитил. Вынул из привычной, хоть и жестокой темницы — и бросил прямо под суд.
Неудивительно, что во мне осталось так много её ужаса.
Поднялась с постели. Колени затекли, шея ныла. Двигаться было странно, словно кости и мышцы не согласовали со мной перемирие. Я добралась к умывальнику и плеснула на лицо холодной воды. Капли стекали по коже, но не освежали. Они просто напоминали, что я жива. Что это — не иллюзия.
"Ты должна держаться, — сказала я мысленно. — Пока не узнаешь, что происходит, кто ты здесь, почему ты здесь… и как отсюда выбраться."
В глубине груди тлело что-то слабое, но упрямое. Нить, связывающая меня с собой настоящей. Я — Мирослава.
Я не она. И я не сломаюсь…
Он пришёл вечером.
Дверь не скрипнула — только откинулась с глухим щелчком. Комната к тому моменту уже погрузилась в полумрак, и за решётчатым окном небо истончилось до прозрачного серого. Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и почти не дышала.
Он вошёл — тот самый, чьё лицо я пыталась вычеркнуть из своей памяти, но не могла. Светловолосый, словно отлитый из серебра и гнева. Его шаги были негромкими, но напоминали движения опасного хищника. И от каждого звука внутри меня будто ломалось что-то тонкое и беззащитное.
Блондин остановился в двух шагах от меня, сжимая пальцы в кулаки. Но я заметила сразу: они дрожали. Совсем немного, едва заметно. Но — дрожали. Также, как дрожала я. Не от страха. Нет.
Тепло — отчаянное, безумное — поднималось откуда-то из живота, разливаясь в груди. В первый раз тоже происходило нечто похожее, но я тогда ничего не поняла, поглощенная ошеломлением.
А сейчас очень остро чувствовала, что с телом что-то происходит. И не только с моим.
В присутствии опасного незнакомца я чувствовала себя… частью чего-то большего, потерянного и древнего. И с каждым вдохом становилось всё труднее противиться непонятному зову. Изнутри будто рвалась наружу сила — необъяснимая, слепая — и она жаждала одного: коснуться его...
Я опустила взгляд, чтобы не видеть синих глаз, но это не помогло. Морок только сильнее подчинил себе разум. Я попыталась отряхнуть его, прогнать туман и отрезвиться. Не позволить этому наваждению взять надо мной верх.
Даже получилось, но я наконец-то услышала его голос.
— Притворяешься глухой? Или, может, слишком занята воспоминаниями, как ублажала Фильдара? — слова блондина были острыми и безжалостными, как клинки, короткие, режущие, наполненные горечью и насмешкой. — Или тебе больше понравился Тирис? Он был… нежнее, не так ли?
Я вздрогнула.
Голос незнакомца звучал спокойно, но в нём было столько яда, что от одного тембра хотелось сжаться в комок. Он знал, как бить словами. Он хотел уязвить. Унизить. Вывернуть наизнанку.