— Сам не знаю, — виновато пожимает плечами. — Не представляешь, сколько раз потом себя проклинал. Но тогда это казалось захватывающим, необычным, горячило кровь. Тайные собрания, свободные разговоры. Меня пригласил друг. Просто сходить, послушать. Сначала я заинтересовался, но постепенно понял, что мне с ними не по пути. Я ни в чем не участвовал, ничего противозаконного не делал. Просто несколько раз побывал на этих дурацких встречах. И уже сказал своему другу, что больше не приду. А на следующий день нас всех арестовали.

— А папа? Он тоже ходил на собрания заговорщиков? — спрашиваю мрачно, уже готовясь к самому худшему. Кажется, я плохо знала о том, что происходит в нашей семье.

— Нет, отец не имел никакого отношения к заговорщикам, — хмуро сообщает Уилл. — Сама помнишь, каким он был. Преданным короне до последней капли крови и слишком честным.

— И эта корона отобрала у него жизнь, — замечаю с горечью. — А ты уверен? Я и про тебя раньше никогда бы не подумала.

— Я знаю, Ви. Отец сам мне сказал, что ни в чем не виноват.

— Но тогда почему его все-таки казнили? Только из-за того, что ты ходил на какие-то собрания? Почему такой суровый приговор, не понимаю? И как казни избежал ты? Мама-то, понятно, ни в чем виновата, — от мыслей о нашей бедной мамочке на глаза наворачиваются слезы. Пусть ее не казнили, но все равно что убили. Ведь без папы она не смогла жить.

— Меня помиловали, потому что я подписал признательные показания. Подтвердил, что мы с отцом участвовали в мятеже, — вдруг произносит брат, сжимает челюсти и мрачно смотрит мне в глаза.

— Что?! — спрашиваю ошарашено. — Но почему? — и тут же понимающе киваю: — Тебя пытали, да? Заставили?

— Не совсем так, — морщится он. А сидящая рядом с ним Юджиния кладет свою ладонь поверх руки мужа и сжимает ее. — Не пытали. Но да, заставили. Все это было подстроено. Наш арест, я имею в виду.

— Подстроено? Кем? — нервно подаюсь вперед.

— Если бы я знал, — тяжело вздыхает Уилл. — Сначала я винил во всем себя. Но меня даже не допрашивали толком. Примерно неделю держали в полном неведении в одиночной камере. Потом предъявили магоснимки одного из собраний, на котором я присутствовал, и показания королевской ищейки. Заявили, что это тянет на смертную казнь, причем не только для меня, но и для всех членов нашей семьи. А от любых моих оправданий отмахнулись. Я клялся, что родители и ты ничего не знали. Но им было все равно. От меня требовали признательных показаний, что я не только посещал собрания, но и планировал свержение короля. А самое главное, что отец тоже в этом участвовал. Конечно, я отказался. Меня вернули в камеру, но перед тем, как запереть, провели мимо твоей темницы.

Брат замолкает, шумно выдыхая и сжимая кулаки. Воспоминания явно даются ему нелегко. Меня тоже окунает в ужасное прошлое. В те мучительные дни, полные черного отчаяния и страха за себя, за родных. Осознания, что наша жизнь закончилась, и уже ничего не будет, как прежде.

— Я видел тебя, Ви, — глухо продолжает Уилл. — Измученную, замерзшую, в рваном платье, свернувшуюся на тощем соломенном тюфяке. А потом меня потащили дальше. Прошло еще несколько дней или недель… Я начал путаться во времени, сходил с ума от чудовищной вины. Думал, из-за меня ты и мама сейчас в таких жутких условиях. Из-за меня вам грозит смерть. Наверное я дошел до точки. Но признаваться все равно не собирался. И тогда меня вызвали на новый допрос. Привели в какую-то комнату и велели ждать. Скоро туда зашел мужчина, дракон. Не дознаватель, нет. Это был кто-то из высшей знати, судя по одежде и уверенной, властной манере держаться. У него был артефакт, скрывающий внешность. Как я ни пытался рассмотреть, вместо лица видел только размытое пятно. Голос наверняка тоже был измененным. Он не представился и сразу предложил мне сделку. Если подпишу все, что им нужно, мать, тебя и меня оставят в живых. Я сразу спросил про отца. Мне сказали, что его казнят в любом случае. Вопрос лишь в том, отправимся мы за ним или нет. Если я соглашусь, тебя отпустят сразу. Родового имени, конечно, лишат, но оставят жизнь и свободу. Меня и мать на год запрут в дальнем остроге для привилегированных заключенных. Я буду жить в камере, в ограничивающих магию браслетах. Но в сносных условиях. Мать поселят в монастыре при остроге. Нам даже позволят иногда видеться. А через год обоих отпустят.

— Это звучит, как ловушка, — с болью шепчу я, качая головой.

— Именно так я и подумал, — кивает Уилл. — И снова отказался. Решил, что моими руками хотят обвинить отца. Уже тогда я понял, что им нужны не мы, а он. Я был уверен, получив мои показания, они забудут про обещания. Этот дракон пытался развеять мои опасения и пообещал, что мы заключим магическую клятву. Я все равно сомневался. В любой клятве есть лазейки. Мне было очень сложно, Ви. С одной стороны, появился шанс спасти вас с мамой от казни. С другой стороны, это значило предать отца. Оклеветать его. Я не мог так поступить. И тогда нам устроили встречу.

— Ты видел папу? — уточняю неверяще, ощущая, как по коже проходит озноб.