Когда пришла очередь последнего из списка, граф Пьетро на мгновение замер, чувствуя, как тяжелеет рука, сжимающая зерцало, но всё же, преодолев внутреннее отвращение, коснулся руны вызова. Поверхность диска пошла рябью, и через несколько ударов сердца в ней проступило бледное, осунувшееся лицо его светлости – с тёмными кругами под глазами и злым, затравленным взглядом человека, который привык повелевать, но оказался бессилен.

– Чего тебе, старик? – спросил Виллем, и голос его, прозвучавший глухо и надломленно, выдавал ту плохо скрываемую ненависть, которая не нуждалась в пояснениях.

– Я хотел, чтобы ты узнал первым, – спокойно ответил Пьетро, глядя ему прямо в глаза. – Завтра моя дочь выходит замуж, и приглашения тебе, разумеется, не будет.

– За кого?! – взревел тот, и лицо его перекосилось от ярости, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. – Назови имя! Этот жених не доедет до твоего драгоценного Сафира – мои земли на пути, и я не пропущу никого, кто посмеет…

– Не всякого проезжего можно остановить, – перебил граф, и в голосе его прозвучала та спокойная, почти ленивая уверенность, которая действует на врага сильнее любого крика. – Например, король Эдуард Третий не нуждается в твоём разрешении, Виллем.

Услышав это имя, герцог замер, и краска гнева на его лице стремительно сменилась мертвенной бледностью. Такой, какая бывает у человека, внезапно осознавшего, что он бросил на всё кон и проиграл.

– Король? – переспросил он, и голос его, лишившийся прежней уверенности, дрогнул. – Ты лжёшь, граф! Зачем его величеству Илларита? Ведь она уже не невинна и была замужем!

– Моя дочь – драгоценность, – спокойно и исключая любые сомнения, произнёс Пьетро. – И если ты, герцог, не сумел этого разглядеть, не оценил её чистоты и верности, не заметил, какую душу растоптал своими сапогами, то другие мужчины видят разницу между иллюзией и настоящим. Отличие между тем, что ты себе придумал, и тем, что есть на самом деле!

Виллем побледнел ещё больше, и его лицо в зерцале исказилось такой ненавистью, какой Пьетро не видел даже у самых лютых врагов. Но герцог промолчал – ровно настолько, чтобы граф успел добавить слова, которые должны были добить его окончательно:

– Советую тебе смириться, пока не натворил ещё больших глупостей.

Секунда – и связь оборвалась: Виллем сам отключил зерцало, не желая больше слушать то, что разбивало его последнюю надежду.

Граф Пьетро, опустив серебряный диск на стол, с удовлетворением заметил, что его руки дрожат, но дрожь эта – не от страха, а от того холодного, почти азартного возбуждения, которое он испытывал в молодости перед решительной битвой. Он сумел, не солгав, убедить Виллема отступить, и тем самым нейтрализовал самого опасного врага!

Пусть теперь герцог мечется в поисках подтверждений, пусть проверяет, где сейчас его величество, и убедится, что король на самом деле едет в Сафир. Это займёт у него время, которого как раз не хватит, чтобы помешать свадьбе. А когда он узнает, что мужем Лари стал вовсе не Эдуард, а тот, кого он предал и бросил, будет уже слишком поздно что-либо менять.

К закату, когда солнце опустилось к горизонту и залило небо и землю тёплым, прощальным светом, в замок начали съезжаться гости.

Вздымая лёгкую пыль, кареты одна за другой вкатывались во двор, и из них выходили люди в дорогих, но слегка помятых одеждах. Каждого встречал дворецкий, провожая к уже накрытым столам, но прежде чем пройти в зал, многие задерживались на мгновение у окна, глядя на алую полосу заката, и рисовали в воздухе руны – должно быть, благодаря судьбу за то, что успели вовремя.

Гостей собралось меньше, чем обычно бывает на таких свадьбах, но все присутствующие были людьми неслучайными и высокого положения. Приехали правители соседних стран, военачальники, послы и другие уважаемые лица. Каждый из приглашённых был отобран лично графом Пьетро, который не сомневался ни в их чести, ни в преданности.

Илларита, скрывшись от посторонних глаз в своих покоях, слышала доносившийся снизу гул голосов, звон посуды и шаги слуг, и от этого ей становилось одновременно и радостно, и тревожно – слишком многое зависело от того, как пройдёт этот вечер.

А Арвид, облачённый в тёмно-синий, расшитый серебром камзол, стоял у окна в дальнем конце коридора, наблюдая за прибытием гостей. И всей душой, каждой её клеточкой, чувствовал, как где-то глубоко в груди прорастает то необъяснимое, почти болезненное волнение, что приходит лишь однажды и навсегда меняет человека.

– Гости уже в сборе? – спросил он у молодого слуги, бесшумно появившегося в дверях.

– Почти все, ваше сиятельство, – ответил тот, протягивая графу красивую серебряную чашу с тёмно-рубиновым вином. – Осталось дождаться только правителя Горного княжества, но он уже пересёк рубеж и вот-вот подъедет к замку.