Он успел привести себя в порядок, вышел в коридор, и его голос, спокойный, твёрдый, не допускающий возражений, сразу привлёк внимание перепуганных слуг и растерянных гостей. Он не повышал тона, не жестикулировал, не пытался перекричать начинающуюся панику. Граф говорил, и каждое взвешенное и точное слово помогало людям собраться с мыслями и вспомнить, что паника – плохой советчик, а порядок и дисциплина спасали замок и не в такие передряги.
– Пригласите жрецов и перенесите тело в большой зал. Обряд погребения проведём завтра на рассвете – сегодня нужно дать леди время прийти в себя и разослать по миру скорбную весть.
Дворецкий поклонился и исчез, увлекая за собой других слуг. Одних он отправил готовить зал для прощания, других – оповещать соседей о постигшей Сафир утрате, третьим надлежало заботиться о гостях, чтобы те не чувствовали себя забытыми или покинутыми.
Это было не полное неги и нежности утро, о котором мечтали новобрачные, но судьба им выбора не предоставила. Действительность обрушилась на них, как падает с высоты каменная глыба, и молодожёнам пришлось запереть горе глубоко в сердце, радость отложить до лучших времён, и взять на себя всю ответственность за перепуганных подданных и растерянных гостей.
Арвид он не жаловался, не проклинал судьбу, не задавал бессмысленных вопросов – он просто делал то, что должен был делать глава рода.
Вернувшись в спальню, он обнял Иллариту, которая всё ещё не могла остановить слёз, и, не говоря ни слова, прижал её к себе, давая возможность выплакаться.
Он успокаивающе гладил её волосы, плечи, спину, и каждое его прикосновение говорило ей: «Ты не одна». И эта молчаливая поддержка лучше слов помогала Илларите держаться, не погружаясь в отчаянье.
– Я не знаю, как быть дальше, – шептала она, уткнувшись лицом в его грудь. – Папа… Папочка!
– Ты будешь жить, – произнёс Арвид мягко. – Ты будешь жить, потому что он хотел бы этого, и потому что я рядом и я не отпущу тебя, что бы ни случилось. Завтра мы похороним его с честью, как он того заслуживает, и всегда будем помнить его добрые глаза, мудрые советы и любовь.
Я верю, что лорд Пьетро продолжает за нами наблюдать, верю, что он будет незримо нас хранить. И, я надеюсь, мы не слишком огорчим его своими ошибками и слабостями, потому что я верю: мы с тобой справимся со всем, что бы ни приготовила судьба.
Похороны графа Пьетро состоялись на следующее утро.
Световые шары под потолком горели вполнакала, отбрасывая на каменные стены длинные тени. В приглушённом свете храм казался огромным и буквально застывшим в горе, будто остановилось само время, не решаясь тревожить покой усопшего.
В центре, на высоком катафалке, окружённый цветами и зажжёнными свечами, покоился граф Пьетро – облачённый в белые, расшитые серебром одежды.
С выражением глубокого умиротворения на лице, он, казалось, просто спал. И в его неподвижности читалось не величие смерти, а безмятежное спокойствие человека, который прожил честную жизнь и не боялся её завершения.
Илларита, стояла у гроба, и слёзы снова текли по её щекам. Арвид не говорил ей «не плачь» – он просто держал жену за руку, и его спокойствие помогало ей держаться, не проваливаясь в беспросветное отчаянье.
Похоронный обряд длился несколько часов.
Наконец жрец провозгласил последние, отпускающие душу слова и тело графа опустили в землю. А когда первый ком ударился о крышку гроба, Ларита почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось и перестало существовать.
Но одновременно с ощущением потери возникло новое, неведомое прежде чувство – теперь она была не младшей дочерью, а женой главы рода! И отныне на её плечах лежала ответственность не только за память об отце, но и за людей, и за само графство, и за те новые, ещё не написанные страницы истории Сафир, которые им предстояло заполнять вместе с мужем.
Поминки, устроенные после похорон, получились более чем достойными, и хоть столы ломились от угощений, но почти никто не прикасался к еде. А вино, ещё вчера казавшееся таким сладким и праздничным, сегодня было горьким, как сама утрата.
Гости говорили тихо, поминая графа Пьетро добрым словом, и в их голосах слышалась искренняя скорбь.
Арвид сидел на том месте, которое ещё вчера занимал его тесть – и ощущал всю тяжесть этой перемены. Осознавал глубину ответственности, которая отныне лежала на его плечах, и в то же время чувствовал бесконечную благодарность к человеку, который в него поверил.
Прощальная трапеза уже подходила к концу, когда дверь в большой зал внезапно с громким стуком распахнулась.
Присутствующие невольно вздрогнули и повернули головы, стараясь понять, кто посмел так бесцеремонно нарушить скорбную тишину поминального обеда.