В гостиной стояла тишина. Она не была комфортной, не была мирной. Это была тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я сидела во главе большого дубового стола, окруженная мужчинами, чьи взгляды, словно раскаленные угли, метались из стороны в сторону, не задерживаясь ни на одном лице. Азрот, с каменным лицом поглощал кусок дичи, его тяжелый взгляд, казалось, сверлил столешницу. Напротив него, Хашим, мой муж – да, мой муж, как бы я ни пыталась забыть об этом в моменты гнева, – двигался с показной небрежностью, но я видела, как были напряжены его плечи, как сжимались челюсти. Элларион, с его вечно хитрой улыбкой, сейчас выглядел настороженным, его глаза, обычно полные расчетливого блеска, были пусты, словно он пытался прочесть что-то в тенях, мелькавших на стенах. И Зинтара, как молчаливая тень, даже он казался напряженным, его взгляд скользил по лицам мужчин, оценивая, выискивая угрозу, которую я сама же и создала. Так я же не нарочно. Вот и как теперь нужно было начать разговор, чтобы эти боевые ракеты вновь не рванули в битву?

Стук приборов о фарфор звучал в этой тишине оглушительно, подчеркивая невысказанное напряжение. Каждый взмах вилки, каждое движение ножа – все это было частью молчаливого спектакля, разыгрываемого нами. Мужчины исподлобья переглядывались, их взгляды были полны упрека, недовольства, а в глазах Хашима, я видела, читалась обида, глубокая, почти физическая.

Первый голод, который обычно скрашивал даже самое неловкое застолье, давно отступил. Вместе с ним отступила и моя внутренняя броня, та самая, что позволяла мне держаться, казаться сильной и непоколебимой. И тогда, среди этого молчания, грохота посуды и натянутых взглядов, меня накрыло осознание. Осознание того, насколько глупо, насколько недостойно я поступила. Называть мужа, мужчину, с которым я решилась разделить свою жизнь, свой дом, своим «гостем» – это было не просто ошибкой. Это было унижение, которое я никогда не позволила бы себе по отношению к другому, не будь я настолько уставшей и голодной. Хашим никогда, никогда не позволял себе подобного неуважения ко мне. Даже в те моменты, когда наши пути расходились, когда мы спорили, он всегда помнил о моем статусе, о моем достоинстве. А я… я, словно капризный ребенок, отбросила все это.

Обычная я, та, что всегда знала, как поставить на место, как отстоять свою позицию, возможно, просто промолчала бы, или, наоборот, выдала бы еще одну колкость, чтобы утвердить свое превосходство. Но сейчас, в этой давящей тишине, когда я увидела, как мои слова ранили мужа, я поняла – это был не верный путь. Просто извиниться? Это было бы так просто. Сказать: «Прости, Хашим, я была резка». Но это была бы не я. Не я - та, всегда ищущая глубины, всегда ищущая способ донести свою мысль не только словами, но и действиями. И сейчас, в этой безвыходной ситуации, мне нужен был другой язык. Язык, который понял бы мой наагат. Способный выделить сейчас его одного среди всех этих мужчин.

Я осторожно, почти незаметно, освободила свою правую ногу из жесткого сапога. Высокий, кожаный, он был частью моего образа, частью моей защиты. Но сейчас он казался мне слишком громоздким, слишком далеким от той нежности, которую я хотела выразить. Я протянула ногу, ощущая прохладу каменного пола, и осторожно прикоснулась к ноге Хашима, что стояла рядом с моей под столом. Мои пальцы, тонкие и изящные, коснулись его ноги, облаченной в такой же прочную, как моя, кожаную обувь. И я начала гладить. Легкими, едва ощутимыми движениями, я поглаживала его ногу, проводя кончиками пальцев по мягкой коже, по контурам его икры.

Хашим вздрогнул. Это было едва заметное движение, но я почувствовала его всем своим существом. Его рука, державшая вилку, замерла в воздухе. Его глаза, до этого устремленные в пространство, резко дернулись в мою сторону. Я увидела удивление, смешанное с недоверием, в его глазах. Он явно не ожидал такого. Такой неожиданной, такой интимной, такой нелогичной для нашей нынешней ситуации реакции. Я почувствовала, как его нога под моей рукой напряглась, а затем он медленно, очень медленно, скосил глаза в мою сторону, вновь присматриваясь - не почудилось ли ему.

В этот момент наши взгляды встретились. Его глаза смотрели на меня с немым вопросом. Я увидела в них тень той боли, которую моя неосторожность причинила ему. И тогда на моих губах появилась улыбка. Она была легкой, мимолетной, но искренней. Улыбка, которая говорила: «Я понимаю. Я вижу. И я сожалею…». Я быстро спрятала ее, вернув себе прежнее, более сосредоточенное выражение лица, и продолжила есть, оставив свою ногу на его.

И тогда произошло нечто удивительное. Хашим, словно приняв мой немой сигнал, повторил мое действие. Его рука, до этого застывшая, медленно опустилась под стол, стаскивая сапог. Я почувствовала, как его нога, сначала неуверенно, а затем более решительно, коснулась моей. Он не просто коснулся. Он обвил мою ногу своей, сцепив наши ступни. Это было похоже на две переплетенные лапы, два хвоста, сплетенных в молчаливом объятии. И в этот момент, я ощутила, как напряжение, висевшее в воздухе, между нами, начало медленно рассеиваться.