- Еще она, Мисси эта, – продолжала Налика, не в силах остановить поток сплетен и не подозревая, что творилось в моей водной «ледяной» душе в это время, – все жалуется подружкам. Что он «холодный», что «все время о делах думает», что не тот стал. Ей, видите ли, любовь и страсть подавай, а он… – горничная пожала плечами, выражая всю глубину непонимания, – а он, видимо, подать не может. Словно он не влюбленный, а… не знаю, управляющий, который отчеты сдает.

Она посмотрела на меня с внезапной жалостью.

- Скучает он по вам, миледи. Это ясно как день. Видать, разлюбил уже ту. Может, и вас уже полюбил… Ищет вас везде. Катрин видела, как он стоял у ваших бывших покоев в «Пристани» и просто в дверь смотрел, будто ждал, что вы выйдите.

Я резко отпустила кувшин. Вода внутри успокоилась, застыв в идеально гладкую, холодную поверхность.

- Довольно, Налика, – сказала я тихо, но так, что она сразу замолчала. – Мои личные дела не повод для пересудов в тавернах. Закончи с платьями и можешь быть свободна.

Она смущенно опустила голову и засуетилась, заканчивая работу. А я решилась и отправила ее в «Пристань Феникса», поменяв на Линору, ничего не объясняя.

Оставшись в спальне одна, я подошла к окну. К счастью, из спальни было видно только одно безбрежное море. Сегодня оно было неспокойно, как и моя душа.

«Лунный Причал» был моим убежищем, но его тишина теперь была наполнена эхом чужих слов. Я представляла

его

: пытающегося, старающегося, но неуклюжего и потерянного в мире, который он сам когда-то так яростно отстаивал.

Он пытался вернуться к своему солнечному зайчику, но тот требовал того Дилана – пылкого, безрассудного, свободного. А того Дилана больше не существовало. Война, долг и наше вынужденное партнерство выжгли его дотла, оставив человека, которого Мисси уже не понимала.

И самое горькое было в том, что я, наблюдая со стороны, понимала его лучше, чем она. Потому что я была там, с ним, в том горниле, что его изменило. И это понимание было тяжелее любой ненависти.

Однажды вечером, когда я сидела в кабинете, читая свиток о подводных течениях у побережья, слуги доложили о госте у порога.

- Кто? – удивилась я.

Кроме Дилана никто не знал, что я живу тут. Но если бы у него что-то случилось, он бы прислал записку. Как иногда извещал меня, если нам приходили какие-то приглашения или переносились заседания.

- Милорд Дилан Феникс.

- Пусть пройдет, – нахмурилась я озабоченно.

Случилось что-то важное? Паника ледяной рукой схватила за горло. Что-то страшное? Новое нападение?!

Когда Дилан вошел, я уже не находила себе места. Еле сдержалась, чтобы не выбежать навстречу и не узнать, что случилось. Но холодный рассудок подсказывал, что я слишком хорошо знаю Дилана, и если бы что-то случилось, он бы не стоял на пороге и не ждал, когда его проводят. Он бы ворвался в особняк огненным вихрем.

Дилан вошел в кабинет нерешительно. Что было ему совсем несвойственно. Непривычно было видеть его таким. В руках он сжимал сверток.

- Мелани... – его голос звучал чужими интонациями. Тихими. Лишенными огня.

Он сделал шаг внутрь, огляделся. Мой кабинет был светлым, строгим и безмятежным. И абсолютно чужим для него.

- Я... принес отчет магматической службы с Южного Рудника. Там... есть тревожные данные. Думаю, тебе стоит увидеть.

Он протянул сверток. Я молча взяла, положила на стол, не разворачивая.

- Спасибо. Я изучу.

Он не уходил. Он стоял, словно не зная, что делать дальше. Его взгляд блуждал по комнате – по полкам с книгами, по фонтану в нише, по моему лицу, скрытому за маской ледяного спокойствия.

- Тишина здесь... – начал он, и запнулся, – такая громкая.

Я смотрела на него с вежливым, отстраненным интересом.

- К тишине привыкаешь. Она дает ясность мыслей.

Он кивнул, но выглядел так, будто я сказала что-то непостижимое. Его взгляд упал на окно, в котором не было ничего кроме вида моря.

- Мисси... – начал он, и имя зазвучало как-то плоско. – Она... устроила сцену. Сегодня. Опять. Из-за того, что я опоздал на пять минут. Говорила о предательстве, о том, что я стал черствым...

Он провел рукой по лицу. В его глазах не было любви, не было тоски. Была только усталость и... пустота.

- Я слушал ее, смотрел на ее разгневанное лицо... и вдруг понял. Ярко, как вспышка. Я не чувствую ничего. Ничего, кроме... сожаления. И досады. Пламя... то пламя, что горело во мне для нее... оно погасло. Навсегда.

Он посмотрел на меня. Взглядом, полным мучительного осознания, которое, наконец, пробилось сквозь туман его метаний.

- Оно погасло, Мелани. Но только для нее. Знаешь, для кого оно горит сейчас? Для тебя. Я…

Его голос сорвался. Он искал слова, но слова были слишком малы, слишком ничтожны перед открывшейся бездной его запоздалого прозрения.

- Я был слеп, Мелани. Глупец. Я... я думаю... я...

- Дилан, – мой голос перерезал его попытку, как лезвие. Спокойный. Четкий. Непреклонный.

Я встала. Ледяная статуя достоинства.