Дилан схватил записку. Его усталость мгновенно испарилась, сменившись лихорадочным предчувствием.

Он развернул листок, пробежал глазами. Я видела, как кровь отливает от его лица, сменяясь смертельной бледностью, потом приливом багровой ярости. Его руки задрожали. Записка упала на пол.

- Нет... – прошептал он. Потом голос набрал силу, переходя в рев. – НЕТ!

Он схватил ближайшую вазу с цветами и швырнул ее в стену. Фарфор разлетелся на тысячи осколков.

- ОНА НЕ МОГЛА! ОНА ОБЕЩАЛА ЖДАТЬ!

Торвин стоял, потупившись.

- Она... она уехала, милорд. На рассвете. В Казарию. С торговым караваном. Она сказала... сказала передать, что так лучше для всех. Что вы свободны.

- СВОБОДЕН?! – Дилан захохотал, и это был самый страшный звук, который я когда-либо слышала. Звук разбитого сердца и разума. – Я ЗАКЛЮЧЕН В ЭТОЙ ЛЕДЯНОЙ МОГИЛЕ! А ОНА... ОНА...

Он метнулся по залу, как раненый зверь, сметая все на своем пути.

Потом его взгляд упал на меня.

Я стояла все в той же пыльной одежде с рудника, еще не успев смыть следы нашей общей победы и его недавней благодарности. В его глазах горел ад. Чистая, ничем не разбавленная ненависть.

- Ты! – он шагнул ко мне, его дыхание было горячим и прерывистым. – Ты довольна?! Это твоя победа! Твоя и твоей проклятой матери! Вы добились! Вы не просто заперли меня здесь! Вы отняли у меня ЕДИНСТВЕННУЮ ПРИЧИНУ ДЫШАТЬ! Вы сломали ее! Вы вынудили ее уйти!

Он был в сантиметре от меня. Меня обдавал запах пыли, пота и безумной ярости.

- Она ушла, потому что я... я был слаб! Потому что я не сдержал слово! Потому что я...

Его голос сорвался. Он не сказал, что произошло, но я поняла. Все поняла.

Эта ночь

.

После долгой разлуки, после его тоски, после, возможно, его отчаянного визита... Они не устояли. Одна ночь. Последняя вспышка их обреченной любви. И утром... она уехала.

Чтобы освободить его? Чтобы спасти себя? Чтобы не быть причиной его мучений в этом браке? Неважно. Для Дилана это был конец.

- Я ненавижу тебя, – прошипел он, и в этих словах не было театральности, как в прошлых срывах.

Это была агония его боли, выжженная дотла душа, обращенная ко мне.

- Я ненавижу этот дом. Я ненавижу этот союз. Я ненавижу каждый вдох, который я делаю рядом с тобой. Ты моя тюрьма, Мелани. И я никогда, СЛЫШИШЬ, НИКОГДА не прощу тебя за это!

Он развернулся и пошел прочь, оставив меня стоять среди осколков фарфора, упавшей записки Мисси и осколков того крошечного мостика уважения, что мы построили сегодня в аду рудника.

Ледяное спокойствие на моем лице было непроницаемым. Но внутри... внутри рухнули те самые ледяные опоры, что держали свод моей души. Боль была огненной, как его ненависть.

Я медленно наклонилась, подняла записку. Всего несколько строк:

«Прости. Я не могу быть тенью. Не могу быть причиной твоей гибели здесь. Будь счастлив. Как сможешь. Забудь меня. М.»

Я сжала бумагу в руке. Магия воды среагировала мгновенно. Листок покрылся инеем, потом замерз, превратившись в хрупкую ледяную пластинку.

Я разжала пальцы. Ледяной осколок упал и разбился о каменный пол, рассыпавшись мелкими, жалкими кристалликами, как наша надежда на перемирие. Ад вернулся.

И на этот раз он горел не только его ненавистью, но и ледяным ветром моей собственной, немой тоски. Качели качнулись вниз, в бездну. И конца падению не было видно.

Атмосфера в «Пристани Феникса» после отъезда Мисси была тяжелее базальтовых плит его фундамента. Дилан превратился в ходячую бурю молчаливого гнева. Его присутствие ощущалось как давление перед грозой – напряженное, опасное.

Он выполнял обязанности с механической точностью, но его глаза были пусты, а любая попытка разговора (даже делового) натыкалась на ледяную стену или короткую, отточенную как кинжал, фразу.

Моя ледяная стена тоже укрепилась. Каждое его «спасибо» на руднике казалось теперь горькой насмешкой, оплаченной потерей Мисси. Мы существовали в параллельных мирах, скованные одним долгом и разъединенные личной трагедией.

Прием в честь посла Казарийского купеческого союза был событием, где нельзя было ошибиться. Стабильность морских путей зависела от этих людей. Все должно было быть безупречно.

И поначалу так и было: роскошь, светские беседы, тонкие комплименты. Дилан играл роль хозяина с мрачной, но эффективной элегантностью, я – ледяную статую спокойствия и достоинства рядом с ним.

Все шло своим чередом до момента, когда решил поднять тост посол Дома Громовержцев – старинного соперника Фениксов в горном деле. Лорд Борг, мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, и глазами, полными скрытого расчета.