- Силы оказались сильнее, Мисси! – вырвалось у меня, и я тут же пожалел. Я не хотел срываться на нее. Это был мой выбор. Моя вина. – Ты не понимаешь… Речь идет не просто о деньгах или репутации. Речь идет о стабильности всего региона. Тысячи людей зависят от этого союза.

- Пусть этот союз заключит кто-то другой! – в ее голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. Она схватила меня за руку, ее пальцы были холодными. – Твоя кузина, какой-нибудь другой наследник… Почему именно ты? Ты же обещал!

- Потому что наследник – я! – прорычал я, выдергивая руку. Мне было больно от ее прикосновения. – Это моя обязанность! Моя проклятая кровь!

- Нет! – она отступила на шаг, и в ее глазах читался уже не шок, а растущее, леденящее недоверие. – Это не обязанность. Это трусость. Ты сдаешься. Ты выбираешь легкий путь.

Ее слова ударили больнее любого удара. Легкий путь? Адский кошмар казался ей легким путем?

- Ты ничего не понимаешь! – закричал я, и магия огня рванулась из меня, заставив пламя в камине взметнуться до потолка. – Твои представления о мире ограничены твоим мольбертом! Есть вещи поважнее наших с тобой чувств!

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее взгляде гаснет последняя надежда. Как ее любовь превращается в пепел под воздействием моего неконтролируемого гнева и моих плохих, казенных оправданий.

Она отступила и отвернулась.

- Уходи, – прошептала она. – Просто уходи.

Ей было больно. Но моя боль разрывала меня на части. Потому что я своими руками рушил наше счастье.

- Мисси, прости… Я… – я попытался подойти, но она отпрянула, как от чумного.

- Я сказала, уходи! – ее крик был полон такой боли и разочарования, что я физически почувствовал его как нож в груди.

Я не мог уйти вот так. Не мог оставить наши отношения на такой финальной ноте, чтобы наша любовь обрела такой конец.

- Мисси, это наша последняя ночь. Я не могу вот так уйти. Пожалуйста… Я люблю тебя. Пойми, в моих чувствах к тебе ничего не изменилось. Я все решу, обещаю. Я вернусь… Как только будет можно, я вернусь к тебе. Потому что ты – единственное, ради чего я живу и ради чего я все это делаю. Чтобы у тебя, у меня – у нас было будущее. Просто поверь мне, как всегда верила…

Я подошел и заключил любимую в объятия. Она больше не сопротивлялась. В ее глазах, полных слез, читалась та же борьба – между болью и любовью. Прижалась доверчиво, как всегда прижималась. Вжалась в мои плечи, как в последнее укрытие:

- Я тоже люблю тебя, Дилан, – горячий шепот у моей шеи. – И всегда буду любить…

Я поцеловал ее, сначала в глаза, стирая слезы, потом в щеки, губы, зацеловывая ее всю, без остатка. Она отвечала все также доверчиво, как делала всегда, но в ее поцелуях была теперь горькая обреченность, от которой сжималось сердце.

Эта ночь была горькой ориумной настойкой, она дала лишь временный, ослепляющий проблеск былого счастья, которое утекало с каждой минутой как песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь тяжелое похмелье отчаяния.

Мы молчали, прижимаясь друг к другу, словно пытаясь запомнить навсегда биение сердец, шепот кожи, тепло под одеялом, которое уже не могло согреть нас изнутри.

- Лучше бы этой ночи не было, – горько призналась при расставании Мисси.

И, наверное, я был с ней согласен. Потому что теперь боль от разлуки была острее во сто крат.

Но, тени меня раздери, я ни за что не отказался бы от этой болезненной пытки, от этой смеси счастья, боли и горечи. Это все, что у меня оставалось.

- Не приходи ко мне больше. Пока… пока не решишь вернуться окончательно, – попросила Мисси, зябко ежась и обхватывая себя руками.

Ее фигурка в контрастном свете утреннего солнца казалась такой хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, на которой вот-вот появится новая трещина.

Я кивнул, повернулся и вышел, оставив в теплой, светлой мастерской самое лучшее, что было в моей жизни.

Я шел по предрассветным улицам, и жалел, что дождь закончился. Его ледяные капли смешались бы со слезами бессильной ярости на моем лице и скрыли их.

Я ненавидел своих родителей за их манипуляции и ложь. Ненавидел обстоятельства. Ненавидел Мелани Маринер за ее пассивное согласие на все это.

Но больше всего я ненавидел себя. За то, что сломался. За то, что причинил боль единственному человеку, который видел во мне не титул, а душу.

Через несколько дней я стану мужем женщины, которую презираю. Ради спасения людей, которых я, возможно, тоже презирал за их слепую покорность судьбе. Ирония судьбы была горькой, как полынь.

А где-то там, в глубине души, тлела крошечная, жалкая искра надежды. Что когда-нибудь, справившись с этой угрозой, я смогу все исправить. Вернуться к ней на коленях и вымолить прощение.

Но сейчас эта искра тонула в сером, безразличном свете наступающего утра и в кромешной тьме грядущего дня. Все, что было по-настоящему моим, осталось позади. Для меня всё было кончено.

Возвращаем слово Мелани.

***