У плиты, слабо освещенный тлеющими углями в огромной печи, стоял Дилан. Он помешивал что-то в сковороде. Запах был божественным – специи, жареное мясо, что-то копченое.

- Не спится? – спросил он, не оборачиваясь. Видимо, услышал мои шаги.

- Проголодалась, – призналась я, чувствуя себя немного неловко в ночной сорочке и халате.

- Присоединяйся, – он махнул ложкой в сторону стола. – Ядреная тушенка с трюфелями и перцем. Отлично прогоняет тоску и мысли о конце света.

В его голосе не было ни злобы, ни даже привычной колкости. Была усталость и... простота.

Я села. Он поставил передо мной тарелку с дымящимся, ароматным содержимым и кусок грубого хлеба. Мы ели молча, при свете одних лишь свечей и отблесков пламени из печи. Это было неловко, странно... и удивительно естественно. Просто два голодных человека ночью на кухне.

- Знаешь, что самое ужасное во всем этом? – сказал он вдруг, отодвинув пустую тарелку. – Не культисты, не Пламя Глубин, и даже не наши дорогие родители.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась откровенная усталость от носимой маски.

- Скука. Ожидание. Эта вечная тревожная тишина перед бурей, которая никак не грянет. Она сводит с ума больше, чем сам ад.

Я кивнула, понимающе.

- Как стоять на краю пропасти и ждать, когда камень под ногами наконец обрушится. Действие было бы легче.

- Да! – он ткнул пальцем в воздух. – Хоть какое-то действие! А не это вечное «наблюдать», «анализировать», «ждать»! – он вздохнул, облокотившись на стол. – Иногда мне кажется, я завоюю Темное Пламя просто от скуки.

Я не сдержала смешок.

- Плохая идея. Представь отчет звездочетам: «Мотивация: скука». Они точно сочтут нас безумными.

Он фыркнул, и это снова был почти смех.

- Хуже нашего текущего положения? Сомневаюсь.

Он посмотрел на мою тарелку.

- Еще?

Я отказалась. Мы сидели в тишине, но теперь она была комфортной. Не враждебной. Неловкость ушла, сменившись редким чувством... непринужденности.

Мы делили не только ловушку и врагов, но и ночную скуку, и тушеное мясо, и тень улыбки над абсурдностью нашего существования.

Зима в Аэтерии в тот год была долгой и суровой, словно сама природа отражала ледяное безмолвие, установившееся между стенами нашего общего дома.

Мы с Диланом существовали как два одиноких острова в одном архипелаге – разделенные холодными проливами молчания, но связанные невидимыми подводными течениями общего долга и вынужденного соседства.

Наши ритмы жизни, как и наши стихии, были противоположны. Я находила утешение в ночной тишине, когда замок затихал, и только далекий шум прибоя нарушал тишину. В эти часы я сидела в своем кабинете, погруженная в изучение древних свитков Маринеров о морских течениях и магических паттернах, искала хоть какую-то зацепку, способную усилить портовые обереги. Я была совой, бодрствующей в серебристо-синих сумерках моего мира.

Дилан же был ранним Фениксом. Его день начинался с рассветом, с первыми проблесками огня за горизонтом. Он часто заставал меня еще за работой, когда сам уже был готов отправиться на рудники. Проходя мимо открытой двери библиотеки в свою спальню – ту самую гостевую, что превратилась в его аскетичную берлогу, – он обычно бросал какую-нибудь колкость.

- Не сожги глаза при свечах, Маринер, – звучало его утреннее приветствие, еще хриплое от сна. – Или ты решила, что ледяные линзы вместо очков – это стильно?

Я не отвечала, лишь чуть сильнее вжималась в ручку своего пера. Но однажды, вместо привычного едкого замечания, он остановился на пороге. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий.

- Ты вообще спишь? – спросил он неожиданно, без привычной насмешки.

- Столько, сколько требуется, – холодно парировала я, не отрываясь от свитка.

Он фыркнул, но ушел ненадолго, чтобы тут же вернуться. Спустя мгновение я услышала, как он поставил что-то на край моего стола со стуком. Это была простая глиняная кружка, из которой поднимался легкий пар.

- Это не кофе, – отрезал он, уже поворачиваясь к выходу. – Я эту горькую жижу после ночных смен в шахтах ненавижу. Это какой-то местный корень, с медом. Чтобы ты окончательно не превратилась в ледышку в своей башне.

И он ушел, оставив меня в изумлении перед дымящейся кружкой. Напиток был горьковато-сладким, с послевкусием, и он согревал не только руки, но и что-то глубоко внутри, маленькую замерзшую часть моей души, которая еще торчала над моей кирпичной стеной.

Так началось наше странное, молчаливое перемирие.