Тогда контроль срывало. Он врывался в гостиную, где я читала, или в столовую, где я ужинала в одиночестве. Его глаза пылали нечеловеческим янтарным огнем.

- Довольна? – его голос был хриплым, как скрежет камня. – Твой ледяной рай устроен? Ты и твоя матушка добились своего! Я заперт здесь, в этой клетке с

тобой

, пока там… пока там люди гибнут в темноте из-за амбиций наших предков! И все ради чего? Ради отсрочки?

Я молчала. Складывала руки на коленях, смотрела на него с тем самым ледяным спокойствием, которое бесило его больше всего.

Магия воды внутри меня сжималась в плотный, непробиваемый шар. Не бурные волны – они могли меня выдать. Только толстый, мертвый лед. И стена вырастала еще на несколько кирпичиков.

- Говори! – он мог крикнуть, ударив кулаком по столу, от которого вздрагивали хрустальные бокалы. – Скажи хоть слово! Признай, что ты довольна! Что ты получила титул, власть, а мое дурацкое чувство к этой девчонке тебя никогда не волновало! Ты просто пешка в игре своей матери! Соучастница!

Обвинения били, как молотом. «Соучастница». Это слово било сильнее всего. Потому что в нем была доля правды. Я не остановила их. Я согласилась на эту фарсовую свадьбу. Я была частью механизма, сломавшего его и Мисси.

Но я не опускалась до крика в ответ. Не оправдывалась. Я просто ждала, пока буря пройдет.

Смотрела на него с тем достоинством, которому меня научили с детства – достоинством льдины, несущейся в бурном потоке, но не позволяющей ему разбить себя вдребезги.

Внутри? Внутри все кричало. От боли за него. От стыда. От одиночества. Но крик оставался внутри, запертый за толстыми стенами льда.

Я не люблю его

, – твердила я себе снова и снова.

Он партнер по несчастью. Объект долга. Ничего больше. Чувства – слабость. Слабость в этой игре смертельно опасна.

Единственным моим свидетелем был огромный панорамный витраж в гостиной, выходивший на восточную сторону поместья. И сад за ним. И… узкая улочка, видимая вдалеке, ведущая в Нижний Город.

Именно там, у этого витража, я однажды застала его. В тихий, предрассветный час. Я не могла спать (сон стал редким гостем), вышла попить воды. Он стоял, прижав лоб к холодному стеклу, его фигура была сгорбленной, беспомощной. В руке он сжимал что-то маленькое, темное. Я замерла в тени колонны.

Он не видел меня. Его взгляд был прикован к той далекой улочке. К слабому огоньку в окне крошечной мастерской, едва различимому на рассвете. Ее мастерская.

Он смотрел на этот слабый, едва различимый огонек с такой тоской, с таким немым отчаянием, что у меня сжалось сердце.

Он не шел туда. Он знал, что не имеет права. Что его присутствие только принесет ей боль и опасность. Он просто… смотрел. Как на единственную звезду в своем личном аду.

Пальцы его сжимали тот маленький предмет – кусочек обожженной глины? Ракушку? Медальон? – так крепко, что побелели костяшки.

Тогда я поняла всю глубину его мучений. Он не просто злился. Он умирал по частям.

Каждый день в этой золотой клетке, рядом со мной – символом его поражения, – был для него пыткой. Его пламя не гасло – оно тлело, медленно прожигая его изнутри, отравляя дымом тоски и бессильной ярости.

Я тихо отступила в тень, оставив его наедине с его болью и далеким огоньком. Никакого злорадства. Только ледяная горечь и щемящее понимание: мы оба были узниками.

Он – узником своего долга и потерянной любви. Я – узником своего долга и ледяного достоинства, за которым пряталась невыносимая пустота.

Ад был не в его криках – ад был в этом молчании. В этом вечном холоде между нами. В знании, что где-то там, за окном, гас огонек, который был для него всем, а для меня – лишь болезненным напоминанием о цене нашего «спасения». И конца этому аду не было видно.

День, когда мы столкнулись с первым совместным испытанием, начался с утра, когда Дилан впервые провел ночь не дома. Кровать в гостевой, которую он превратил в свои покои, осталась нетронутой. Я знала это, потому что ледяная пустота в нашем общем доме была громче любого шума. Он не пришел.

Впервые за все время нашего вынужденного сожительства он переступил черту, которую до этого лишь яростно очерчивал своим молчаливым страданием.

Я не спала. Вода в кубке на моем прикроватном столике за ночь покрылась тонкой ледяной корочкой без моего приказа – просто отзываясь на холод, исходящий изнутри меня.

Поэтому, спустившись на рассвете в столовую, я не удивилась, увидев его там. Он только что пришел, весь пропахший ночной прохладой, дымом и чужими духами. Дешевыми приторными духами, не теми изысканными ароматами, что окружали наших придворных дам.

Он был в той же одежде, что и вчера, его великолепные огненно-каштановые волосы были всклочены, а на лице застыла маска измученной ярости и стыда, которые он даже не пытался скрыть.