А я наблюдала. Видела, как он возвращался с этих «случайных» встреч все более мрачным и раздраженным. Как ее планы побега, которые он когда-то мог считать романтичными, теперь натыкались на стену его взрослой ответственности. Как ее слова обо мне – «эта ледышка», «твоя тюремщица» – вызывали у него не согласие, а глухое, молчаливое раздражение.

Иногда за ужином он заговаривал о чем-то, что прочитал в моих заметках, и ждал моей оценки, а потом спохватывался и замолкал, смущенный. Однажды в лаборатории, когда у нас получилось усовершенствовать паровую ловушку, он автоматически повернулся ко мне с сияющей, почти мальчишеской улыбкой – и тут же погасил ее, увидев мое удивление.

Мисси чувствовала его отдаление. Ее любовь стала требовательной, отчаянной.

Она заявилась к нам домой, в «Пристань Феникса». Вызвала Дилана. Я была не в курсе, слуги мне еще не доложили. Проходила по галерее и увидела их во дворе у фонтана. До меня донеслось:

- Ты изменился, Дилан! – упрекала она его. – Она влезла тебе в голову! Эта Маринер! Ты думаешь о ней, когда должен думать о нас!

- Это не так! – огрызался он, но звучало это неубедительно. – Просто сейчас… все сложно. Очень сложно.

- Сложно? Любовь не должна быть сложной! – ее глаза наполнились слезами гнева и обиды. – Или ты забыл? Забыл, как мы были счастливы? Забыл наши ночи? Я отдала тебе всё, свою любовь, свою невинность!

Это был удар ниже пояса. Удар, рассчитанный на его честь и чувство вины.

Он ворвался ко мне в кабинет тем же вечером. Дико растерянный. Его глаза метались, дыхание сбивалось. Он был похож на человека, который только что увидел, как рушится фундамент под его ногами.

- Что ты со мной сделала? – он почти задыхался. – Что ты сделала, Мелани?

Я отложила перо, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри все оборвалось.

- Я ничего не делала, Дилан.

- Ложь! – он ударил кулаком по косяку двери, и дерево треснуло. – Ты… ты везде! В моих мыслях, в моем доме, в моей работе! Я не могу… не могу думать, если рядом нет твоей чертовой холодной поддержки. Я пытаюсь быть с

ней

… а все, что я вижу – это твой взгляд! Как мы стояли спиной к спине против тех тварей! Как мы… – он замолчал, сжимая виски пальцами, словно пытаясь выдавить мои образ оттуда. – Она права! Ты украла меня! Ты… заняла место, которое не твое!

Это был не крик ненависти. Это был крик человека, который запутался в собственных чувствах. Он обвинял меня не в том, что я разрушила его любовь, а в том, что я существую в его мыслях и чувствах. Что я стала частью его жизни, и теперь он не может вернуться в свое простое, ясное прошлое.

Я встала. Моя ледяная броня дала трещину, и сквозь нее пробивалась горечь.

- Я не влезала, Дилан. Я была здесь. Все это время. Ты просто… наконец заметил. И тебя это пугает больше, чем любое Пламя Глубин, – я сделала шаг к нему. – Я не крала тебя у Мисси. Война, долг, ответственность… они изменили тебя. И ты не можешь вернуться в ту сказку, как ни старайся. Винить в этом меня – просто самый легкий путь.

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Вина перед Мисси боролась с необъяснимой тягой к тому порядку и смыслу, который он нашел здесь, в аду нашего союза. Любовь-воспоминание боролась с чем-то новым, непонятным и пугающе реальным – с уважением, с привычкой, с зависимостью от моего холодного разума рядом с его пламенным сердцем.

Он не нашел ответа. Он просто развернулся и ушел, хлопнув дверью.

Я осталась одна. Эхо его слов висело в воздухе, тяжелое и ядовитое. Мисси вернулась как последнее испытание, как буря, угрожающая смыть те хрупкие мостки, которые мы с таким трудом построили над пропастью. И Дилан, раздираемый на части, мог рухнуть вниз, увлекая за собой всех нас.

Дилан

Она вернулась. Тогда, когда я меньше всего ждал. Мисси свалилась как снег на голову посреди лета. Я так долго привыкал жить без нее… что научился.

Мисси, чей образ долгое время горел в моем сердце как единственный свет в этом царстве льда и долга. Ее лицо, ее голос, ее улыбка – все это должно было затопить меня волной безумной радости. И она затопила. На секунду. А потом накатило что-то другое. Ужасающая, подлая, чудовищная… неловкость.

Она говорила о Казарии, о побеге, о свободе. Слова, которые когда-то были гимном моей души, теперь звучали как наивная, детская песня. Она не понимала. Она все еще видела во мне того бунтаря, который готов был спалить все ради одной улыбки. А тот парень… он куда-то делся. Его съело пламя ответственности, которое оказалось куда ярче и жарче, чем пламя простого протеста.