Все так запуталось. Вернулась Мисси – и всколыхнула старые чувства. Сердце помнило огонь любви к ней. Душа помнила все счастливые моменты нашей жизни в ее мастерской. Огонь помнил страсть, что она во мне разжигала.

А еще чувство вины… Я ведь действительно обещал Мисси любить ее и вернуться к ней. Ведь я тогда не знал, что я изменюсь.

Но она в этом не виновата, она осталась той же Мисси – искренней, открытой и любящей. С ее простыми планами и простыми чувствами. «Давай убежим!» Раньше это звучало как спасение. Теперь… теперь это звучало по-детски и… скучно.

Мы встретились с ней тайком. Она говорила о любви, о том, как скучала. Я слушал и пытался поймать хоть искру того безумия, что было раньше. И она была, да. Тлела где-то глубоко, как уголек.

Но когда она начала говорить о том, как будет вести наше хозяйство в Казарии, как будет продавать свои картины… ее планы казались такими мелкими. Такими незначительными по сравнению с тем, что я оставлял здесь.

Она давила на чувство вины. И я чувствовал себя виноватым. Но вместе с виной было и другое чувство – раздражение. Я никогда не любил обвинения.

А когда после встречи с ней я вернулся домой – в наш дом – и застал Мелани спящей в кабинете... Она спала, склонившись над свитками, ее серебристые волосы выбились из строгой прически и упали на щеку. На столе лежал тот самый обсидиановый камушек, который я ей принес. Рядом расчеты по укреплению той самой штольни, где пострадали люди.

Меня вдруг осенило. Здесь, в этом кабинете, среди этих свитков и отчетов, я был нужен. По-настоящему. Мои решения влияли на жизни людей. Моя сила что-то значила. И мое место было… здесь.

В том числе рядом с этой сложной, молчаливой, невыносимо невозмутимой, чертовски компетентной женщиной, которая изо всех сил старалась не волноваться из-за свадьбы какого-то простого парня.

Эта мысль меня испугала. Не чувствами к Маринер… А будущим. Как мне жить дальше и как строить это будущее? Если теперь надо вернуть все то, от чего я так долго, упорно и жестоко отказывался…

Раньше все было просто – я относился к этому ко всему как к временному явлению. Что наступит момент, когда я от всего этого откажусь. Это стало что-то вроде временного приключения, игры, которая может прекратиться по моему желанию в любой момент. И снова будет всё просто.

А теперь этого «просто» нет. Всё, во что я верил, снова разрушилось. А что будет дальше, я понятия не имел. Полюбит ли меня Мелани? Особенно после того, как я поступал с ней на протяжении всего этого времени?

Я обвинил ее в том, что она украла меня. Что заняла пространство, которое должно было пустовать. И теперь, когда Мисси пыталась вернуть все как было, это пространство кричало, что оно не пустует, оно уже занято. Там прочно поселился новый, сложный, взрослый мир, который я научился ценить, и который рухнул бы в бездну вулкана без нее – Мелани Маринер.

И это пугало меня куда сильнее, чем любое Пламя Глубин. Потому что я давал клятвы Мисси. Я любил ее. Я

должен был

ее любить. А вместо этого думал о том, как улыбнулась Мелани на той проклятой свадьбе. И как я хотел снова увидеть эту улыбку.

Возвращаем слово Мелани

***

Возвращение Мисси никому не принесло солнца. Оно принесло грозу, не ту, что очищает воздух, а ту, что сеет хаос и выворачивает корни. Я наблюдала, как Дилан метался между двух берегов – обжигающим пламенем прошлого и реальностью настоящего.

Его попытки вернуться к Мисси были похожи на тушение пожара маслом: каждый тайный вздох в ее сторону, каждая записка, перехваченная встревоженным слугой, каждый его срыв – все это не разжигало в нем прежнего огня, а лишь подчеркивало пропасть.

Я видела его растерянность. Видела, как он ловил мой взгляд во время совета, ожидая кивка или ледяной реплики, рассекающей спор. Видела, как его рука непроизвольно тянулась к обсидиановому камушку, все еще лежащему на моем столе – молчаливому свидетелю редкого перемирия. Видела, как его гнев после встреч с Мисси становился не пламенем ненависти ко мне, а дымом собственного смятения.

Мое прозрение

произошло не громко, как гром на небе, а как тихий щелчок замка в ледяной двери. Мои робкие надежды – не на любовь, боги, нет, а на мир, на хрупкую дружбу, выкованную в общем аду, на возможность существовать без вечной войны – оказались мыльными пузырями.

Они лопнули, не оставив следа. Дилан не мог быть здесь, пока пытался цепляться за то прошлое. Его душа рвалась на части, и каждая из этих частей ранила.

И я поняла: так больше не может продолжаться. Ни для него, ни для меня. Особенно не для меня.