Во-первых, я была поражена глубоким желанием семилетнего ребёнка учиться. Во-вторых, удивлена, что Даша так тонко чувствует несправедливость к себе со стороны всей этой системы. Может быть, тут не обошлось и без братьев, которые, так или иначе, могли выражать презрение к женскому роду в её лице. Наверное, так оно и было. Тогда становилось понятно, отчего она так страдает.
— А чему бы ты хотела научиться? — приглушённо спросила я.
Даша долго смотрела мне в лицо, словно решая, отвечать ли или снова нагрубить. Но потом всё-таки выдохнула и произнесла:
— Хочу математику. Хочу не просто считать до десяти. Хочу решать задачи.
— Но ведь ты ещё… маленькая, — осторожно напомнила я.
— Я большая! — Она вскочила на ноги, сжав кулаки. — И я умная. Я тоже умная, как Миха и как Митя!
На лице Даши отразилась обида, глубоко укоренённые комплексы. Вот тебе и воспитательный процесс в семье… Честно говоря, в душе у меня вспыхнуло глубокое отвращение в устройству местного общества…
Вот честно, захотелось разрушить эти устои. Для этого не обязательно становиться Жанной д'Арк. Можно просто помочь одной маленькой девочке, которая так хочет доказать всем, что она не глупее мальчишек.
— Я знаю математику, — твёрдо и с достоинством произнесла я. — Могу тебя научить.
— Правда? — изумилась Даша, широко распахнув свои тёмные глаза. — Откуда ты её знаешь?
— У меня были хорошие учителя, — туманно ответила я. — И я не против научить тебя решать задачи, если ты прекратишь ненавидеть меня.
Даша задумалась. Было заметно, что внутри неё происходит борьба. Кажется, она привыкла презирать и ненавидеть Марту. Наслушавшись мнения окружающих и своих родных, она уже не хотела думать обо мне хорошо. Но желание учиться было так велико, что девочка пересилила себя.
— Хорошо, — ответила она. — Я больше не буду ссориться с тобой. Если будешь учить меня, я согласна дружить с тобой. А ты не обманешь?
Я наконец-то позволила себе улыбнуться.
— Не обману. Но учти, наши уроки не будут длиться вечно. Поэтому тебе нужно будет быть очень усердной и запоминать всё-всё, что я тебе расскажу.
— Договорились.
Наконец-то на лице девочки появилась улыбка. Я почувствовала тепло, разлившееся в груди, и уверенность в том, что иду верным путём. Даже когда покину это место, меня будет греть мысль, что я сделала для этих несчастных детей что-то хорошее…
Мы с Дарьей договорились, что с завтрашнего дня, сразу после завтрака, я буду приходить к ней в эту комнату для занятий математикой…
Тем же вечером. Кабинет Алексея Яковлевича…
Арсений Арсеньевич Златоухов торопливо постучал в дверь кабинета и, услышав разрешение войти, вошёл. Глаза его лихорадочно блестели. Выглядел он несколько неопрятным, взъерошенным и взволнованным. Алексей Яковлевич оторвался от своих дел и хмуро посмотрел на него.
Этого учителя, который на самом деле был самым настоящим учёным-математиком, он нанял полгода назад, чтобы его сыновья получили наилучшее образование из всех возможных. За это приходилось выкладывать кругленькую сумму золотом каждый месяц, но оно того стоило. Придирчивый и строгий учитель сумел-таки вдолбить в головы мальчикам начальные математические знания и даже начал хвалить их за рвение. Не каждый аристократ мог похвастаться тем, что его детей обучает настоящий учёный. Это было для Алексея Яковлевича ещё одним поводом для личной гордости.
Поэтому вторжение учителя не вызвало у хозяина поместья раздражения. Он зна́ком пригласил его присесть и приготовился слушать.
— Что-то случилось? — вежливо поинтересовался аристократ.
Учёный прикусил губу.
— Вы знаете, — начал он, словно с трудом собираясь с мыслями, — ну, во-первых, хотел сообщить, что Дмитрий Алексеевич начал… немного отставать в учебе. Отвлекается, невнимателен. Боюсь, он входит в возраст, когда к послушанию нужно приучать лишением каких-либо благ.
— Из-за этого вы столь взволнованы? — нахмурился Алексей Яковлевич.
— В какой-то степени, да, — согласился учитель. — Прошу вас, поговорите с сыном. Однако… помимо этого, я хотел бы выразить восхищение вашей супругой Мартой Михайловной!
Алексей Яковлевич переменился в лице. Несколько дней он пытался справиться с яростью, которая накатывала на него всякий раз, как он вспоминал свою жену.
Он приходил к ней в тот вечер, когда увидел её с Николаем Воронцовым. Ему хотелось донести ей непреложную истину, что он — единственный мужчина, с которым она имеет право разговаривать наедине. Да, Алексей Яковлевич был откровенным собственником, не терпящим ни малейшего подрыва собственного авторитета, но вряд ли осознавал это.