Он смотрел на меня несколько мгновений, а потом отвернулся и неторопливо отошёл к окну. Сцепив руки за спиной, он уставился куда-то в небо, решив, похоже, полностью меня игнорировать.

Это такой способ отправить меня прочь?

Правда… Алексей Яковлевич прямо-таки на себя не похож. Обычно он делал меня крайней в любой ситуации, а сейчас молчит.

Дошел до ручки?

Что-то внутри шевельнулось. Блин, опять жалость? Похоже на то. После такого папаши трудно остаться нормальным, но… не хочу я оправдывать мужа-деспота!

— Послушайте, Алексей Яковлевич, — не удержалась я, — вам нужно стать сильнее. Хватит находиться под каблуком у своего неадекватного родителя. Вы взрослый мужчина, у вас уже свои дети есть. Не повторяйте его ошибок, иначе закончите жизнь точно так же…

Алексей Яковлевич медленно обернулся и посмотрел мне в глаза.

— Да что ты знаешь о моей жизни, — бросил он горько. — Ты не представляешь, в какой атмосфере я живу с самого детства. Тебе даже в голову не придёт, каким унижениям я подвергался всю жизнь.

У меня от его слов глаза на лоб полезли, а с губ сорвался истерический смешок.

— Вы это МНЕ говорите? — не удержалась я от возмущённого возгласа. — Действительно считаете, что я не знаю унижений? А что именно я терплю все эти дни, покуда нахожусь здесь, в вашем доме? Насмешки, крики, издевательства, унижения, обсуждение моей персоны со всякими друзьями! Откройте глаза! Не один вы жертва!!!

Кажется, меня прорвало. Алексей Яковлевич слушал мои слова с непроницаемым лицом. Его зубы были крепко сжаты. Кулаки, кстати, тоже. Я даже не знаю, что у него там внутри творилось.

— Откройте глаза, — продолжила я. — Вы во многом такой же, как ваш отец. Ваши дети боятся вас. Вы их совершенно не воспитываете. Показываете дурной пример, обращаясь со своей женой, как с собакой. Очень грубы с няней. Позволяете чужим людям унижать вашу жену. Скажите, это нормально? Как человек, переживший страдания, может делать подобное своими собственными руками?

Я была искренне возмущена. Какой же он слепой, однако! Осуждает отца за жестокость (соринка), а в своём глазу бревна не чувствует.

— Вы меня обвиняете? — наконец возмутился Алексей Яковлевич в ответ. — Я жертва произвола вашей семьи! Я хотел жениться на другой девушке, а мне подсунули вас. И как же я должен был реагировать? Радостно захлопать в ладоши, по-вашему?

О, кажется, он был абсолютно прав в своих глазах.

— Вы могли свои обиды вымещать на старике Орловском! — не выдержала я. — А вместо этого загнобили Марту!!! — от возмущения я даже стала говорить о себе в третьем лице. — Разве она в чем-то виновата перед вами??? Она тоже жертва, причём совершенно бесправная. И после этого вы жалуетесь на тяжёлую жизнь? А не такую ли же жизнь вы устроили своей жене?

Алексей Яковлевич слушал меня со странным выражением на лице. Казалось, у него начали открываться глаза, и содеянное им его дико ужаснуло.

— Но ведь именно меня обманули… — попытался он снова оправдаться, но эта попытка выглядела уже какой-то жалкой.

— Однако у вас хватало совести заигрывать с Ариной Орловской на глазах у всех, — продолжила я. — Представьте, каково это вашей жене? Вы бесстыдно рассматриваете Арину таким взглядом, что каждому дураку понятно, какая женщина вам нравится. Скажите, это нормально?

— Но я ведь действительно хотел жениться на ней с самого начала… — возмутился Алексей Яковлевич.

— Так вот и женитесь на ней! — резко перебила я. — Дайте мне развод на нормальных условиях, полюбовно, и женитесь уже на своей Арине, если вам так этого хочется!

И вдруг аристократ вспылил.

— Да не хочу я уже на ней жениться! Слышите? Не хочу!

Выкрикнув это, он рванул к выходу и выскочил в коридор, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.

А я осталась стоять посреди его кабинета, изумлённо хлопая глазами.

— Это что такое было только что? — произнесла я самой себе…

Алексей Яковлевич выскочил на задний двор поместья и замер, тяжело дыша. В одной только рубашке, с расстёгнутыми пуговицами у горла — он не мог надышаться, чувствуя, как изнутри прёт жар. Ужас, негодование, гнев и страх распирали его так, что холод совсем не ощущался. Пронизывающий ветер пробегал по оголённой коже тысячами иголок, но аристократ этого не замечал.

Он сам не мог понять, что с ним творится. Приезд отца, которого не было целых три года, всколыхнул в нём уже забытые чувства: униженности, страха, абсолютной и полной никчёмности, несостоятельности, паники — буквально паники! Всё, чем было наполнено его детство, прорвалось наружу так стремительно, что он потерял самого себя. От уверенного, жёсткого и высокомерного аристократа не осталось и следа.